— Нормально. — Голос стал мягче. — Я в Нью-Йорке. Вид красивый, но город грязный. Работы много.

— Ты в газетах, — в ее голосе звучала тревога и гордость. — Нам прислали телетайпы. «Таймс», «Пост». Они пишут о тебе как о кинозвезде. Хрущев доволен, ходит гоголем. Говорит: «Наш человек в Гаване, тьфу, в Нью-Йорке».

— Это часть плана, Алина. Витрина должна сиять.

— Как ты сам? — она задала тот самый вопрос. Не про план. Про него.

— Я… работаю. Здесь интересно. Это вызов. Они сильные противники. Но у них нет стержня. Они мягкие внутри.

— Не стань таким же, Володя. Не дай им себя купить.

— Я не продаюсь. Я — экспортер.

Пауза. Шум океана в трубке.

— Рисунок у меня, — тихо сказала она. — Я повесила его в спальне. Смотрю на него. Там идет дождь. У вас там идет дождь?

Леманский посмотрел в окно. За стеклом начинал сыпать мокрый снег.

— Идет.

— Возвращайся, — прошептал голос из Москвы. — Построй им там их магазин, продай им всё, что они хотят, и возвращайся. Башня без тебя пустая. Я… я не справляюсь с тишиной.

— Я вернусь. Обещаю.

Связь прервалась. Короткие гудки.

Архитектор медленно положил трубку.

Одиночество в президентском люксе ощущалось острее, чем в окопе под Сталинградом. Там были свои. Здесь он был один против миллионов.

Но это была его миссия.

Подошел к столу, включил лампу. Достал блокнот.

Записал:

'1. Утвердить дизайн-проект. Белый цвет. Минимум деталей.

2. Элеонора Вэнс. Использовать как рупор. Эксклюзивное интервью.

3. Алина. Прислать ей цветы. Анонимно. Через посольство в Париже, чтобы не отследили цепочку'.

Он захлопнул блокнот.

Город внизу сиял миллионами огней. Миллионы людей спешили, любили, тратили деньги, искали счастье.

Леманский сделал глоток бурбона.

*«Спите спокойно, жители Вавилона»,* — подумал он. — *«Завтра я начну вас будить. И вам это понравится».*

Выключил свет и остался стоять в темноте, глядя на свое отражение в стекле, наложенное на огни чужого города.

Экспансия началась. И дороги назад не было. Только вперед. В будущее, которое он строил своими руками, убивая в себе человека, чтобы спасти человечество.

Глава 5

Утро в президентском люксе Уолдорф-Астории не наступало, а вползало — тяжелое, бархатное, пропитанное запахом старой пыли, лаванды и полироли для красного дерева.

Глаза открылись ровно в шесть ноль ноль. Внутренний механизм, отлаженный годами войны и восстановления, не давал сбоев. Взгляд уперся в лепной потолок. Пухлые гипсовые ангелы дули в золотые трубы, возвещая вечную славу американскому капиталу. Слишком много золота. Слишком много жира. Этот город пытался задушить комфортом, размягчить волю, превратить Функцию в туриста.

Рывок — тело на ногах. Холодный паркет обжег ступни. Приятно. Первый честный контакт с реальностью за сегодня.

Ванная комната размером с квартиру в сталинской высотке сияла мрамором. Вентиль холодной воды выкручен до упора. Ледяной душ — не гигиена, а калибровка. Вода смывала вчерашние фальшивые улыбки, липкие рукопожатия банкиров и сладкий дым сигар. Кожа краснела, мышцы сокращались, приходя в боевую готовность.

Бритье — ритуал опасности. Опасная бритва Золинген, трофей сорок пятого. Сухой хруст стали, срезающей щетину. Одно неверное движение — и белая пена станет розовой. Эта близость лезвия к яремной вене бодрила лучше кофеина.

В зеркале отразился не человек. Инструмент. Сорок два года. Шрам на плече. Глаза — два колодца с темной водой.

Гардероб. Вчерашний смокинг висел на манекене, как сброшенная кожа змеи. Сегодня нужна броня.

Серый костюм-тройка. Ткань плотная, с матовым отливом, цвет штормового моря. Белая сорочка, накрахмаленная до звона. Узкий вязаный галстук. Серебряные запонки — простые квадраты. Никаких вензелей. Геометрия против хаоса.

Образ Архитектора должен быть безупречен.

Выход из отеля. Швейцары в ливреях, похожие на попугаев, вытянулись во фрунт. Они уже поняли: этот русский не дает чаевых мелочью и смотрит сквозь людей.

— Такси, сэр? — старший портье согнулся в поклоне.

— Пешком.

— Но, сэр… Пять кварталов. У нас есть лимузин.

— Мне нужен воздух.

Парк-авеню встретила ударом в лицо.

Запах бензина, жареных каштанов, горячего асфальта и океанской гнили. Нью-Йорк вибрировал. Скрежет надземки, вой сирен, пар, вырывающийся из люков, как дыхание дракона, живущего в канализации.

Москва была сложной, выверенной симфонией. Нью-Йорк был джазовой импровизацией — рваной, громкой, агрессивной.

Легкие наполнились этим смрадом. В нем была энергия.

Шаг твердый. Люди расступались инстинктивно, сбиваясь с ритма. Серый силуэт разрезал пеструю толпу клерков и туристов, как ледокол крошит весенний лед.

Пятая авеню. Главная витрина Запада.

Тиффани, Сакс, Бергдорф Гудман.

Золотые буквы, мраморные фасады. За стеклом — манекены в мехах, застывшие в неестественных, ломаных позах. Храмы вещей. Они продавали материю, но забыли положить внутрь дух. Красиво. Богато. Мертво.

Цель впереди.

Особняк Вандербильтов. Каменный торт в стиле боз-ар. Колонны, атланты, держащие балконы на каменных плечах, тяжелые дубовые двери с бронзовыми львами. Крепость старого мира, которую предстояло взять без выстрела.

Дверь была приоткрыта. Изнутри, из темного чрева здания, доносился визг циркулярной пилы и грохот падающих камней.

Порог перешагнут.

Облако известковой пыли накрыло с головой. Вкус мела на губах. Запах старой штукатурки, сырой древесины и пота.

Главный бальный зал. Огромное пространство, где когда-то шуршали шелка и звенели бриллианты, теперь напоминало поле битвы после артобстрела. Пол вскрыт, обнажая черные ребра балок. Стены ободраны до кирпича.

Посреди хаоса, на куче мусора, стоял Майк О’Коннор. Рыжий ирландец, прораб с руками-кувалдами. Он орал, перекрывая шум инструмента:

— Ломай! Ломай эту рухлядь! Боссу нужен космос! Эй, Тони, бери кувалду, сноси этот камин к чертям собачьим!

Тони, коренастый итальянец, плюнул на ладони и замахнулся тяжелым молотом на беломраморный портал камина.

— Стоять.

Слово было произнесено тихо. Но в нем было столько холода, что оно заморозило воздух в зале.

Тони замер, молот завис в верхней точке. Пила смолкла.

Майк обернулся, вытирая грязной тряпкой красное лицо.

— Мистер Леманский? — он сплюнул на пол. — Вы… рано. Тут ад. Пылища, дышать нечем. Вы бы хоть плащ надели на свой костюмчик. Мы тут расчищаем площадку. К обеду будет чистое поле. Бетонная коробка, как вы заказывали. Стекло и бетон, да?

Архитектор подошел к камину.

Подошвы дорогих оксфордов хрустели по