Ознакомительная версия. Доступно 27 страниц из 146
подобные вещи в категориях того, чем они не являются.
И первое здесь: это нетелегенично. По крайней мере, не полностью. У телевизионного тенниса есть свои достоинства, но у этих достоинств есть свои недостатки, и главный – некоторая иллюзия близости. Замедленные повторы, крупные планы и графика – за всеми этими преимуществами зрители даже не понимают, как много теряется при трансляции. И большая часть того, что теряется, – чисто физическое ощущение топового тенниса, чувство скорости, с которой движется мяч и реагируют игроки. Эту потерю легко объяснить. Приоритет телевидения во время розыгрыша – охват всего корта, внятный вид, чтобы зрители видели обоих игроков и общую геометрию игры. Следовательно, телевидение выбирает точку зрения над головой и за одной из задних линий. Вы, зритель, на высоте и смотрите сверху вниз из-за корта. Эта точка зрения, как вам скажет любой студент-художник, ведет к «перспективному сокращению» корта. Реальный же теннис, как ни крути, трехмерный, но изображение на экране телевизора – только 2D. Потерянное (или, скорее, искаженное) на экране измерение – это длина реального корта, двадцать четыре метра между задними линиями; и скорость удара, с которой мяч преодолевает эту длину, на телевидении смазывается, а вживую – страшно наблюдать. Это может звучать абстрактно или преувеличенно – в таком случае извольте посмотреть вживую какой-нибудь профессиональный турнир, особенно на дальних кортах в первых кругах, где можно сидеть в пяти метрах от боковой линии, и прочувствуйте разницу сами. Если вы видели теннис только по телевизору, вы просто не представляете, с какой силой профи бьют по мячу, как быстро он двигается[446], как мало игрокам остается времени на реакцию и как проворно они могут двигаться, вращаться, бить и перегруппировываться. И нет никого быстрее – или, по крайней мере, никого, кто делает это с той же обманчивой легкостью, – чем Роджер Федерер.
Интересно, но то, чего телевидение не может скрыть, так это ум Федерера, ведь зачастую выражением его ума является угол. Федерер способен видеть – или создавать – бреши и углы для победных ударов, которые больше никто не может предвидеть, и телевизионная перспектива идеальна для просмотра и пересмотра этих Моментов Федерера. Труднее по телевизору оценить то, что зрелищные углы и победные удары не берутся из ниоткуда: они обычно готовятся за несколько ударов и зависят столько же от скорости или пласировки coup de grace[447], сколько от манипуляции Федерера позицией оппонента. А для понимания, как и почему Федерер способен управлять другими спортсменами мирового класса, в свою очередь, нужно техническое понимание современной силовой игры с задней линии – обеспечить которое, опять же, телевидение не способно.
Уимблдон странный. Это воистину Мекка игры, собор тенниса; но, находясь там, сохранить соответствующий уровень почитания было бы легче, если бы турнир не стремился навязчиво напоминать, что это собор тенниса. Причем с любопытной смесью тяжеловесного самолюбования и неудержимого самовозвышения и самобрендирования. Почти как в кабинете заслуженного лица, где стены увешаны всеми, какие он только получил в жизни, табличками, дипломами и грамотами, и каждый раз, заходя, приходится смотреть на стену и что-нибудь говорить, выражая свое восхищение. Стены Уимблдона – вдоль почти всех крупных коридоров и проходов – покрыты плакатами и табличками с фотографиями прошлых чемпионов, списками интересных фактов о Уимблдоне, историческими данными и проч. Кое-что из этого интересно, кое-что – попросту странно. Например, в Уимблдонском музее лаун-тенниса есть коллекция всевозможных видов ракеток, которыми здесь пользовались на протяжении десятилетий, и одна из множества табличек в коридоре Миллениум-билдинг[448] снабжает экспонат снимками и дидактическим текстом – чем-то вроде истории ракетки. Вот – sic – кульминационная концовка этого текста: «Современные облегченные рамы из передовых материалов, таких как графит, бор, титан и керамика, с увеличенными головами среднего размера (220–230 квадратных сантиметров) и большого размера (280 квадратных сантиметров) целиком преобразили характер игры. Сегодня доминируют сильно бьющие игроки с мощной верхней подкруткой. Игроки в стиле серв-энд-воллей и те, кто полагается на тонкость и точность, практически исчезли».
Кажется по меньшей мере странным, что такой диагноз продолжает висеть у всех на виду на четвертый год владычества Федерера в Уимблдоне, ведь этот швейцарец привнес в мужской теннис точность и тонкость, невиданные (как минимум) со времен зенита Макинроя. Но эта табличка – просто показатель силы догмы. Почти двадцать лет партийная линия заключалась в том, что определенные усовершенствования в технологии ракеток, в подготовке и силовой тренировке превратили профессиональный теннис из игры, основанной на проворности и элегантности, в игру атлетизма и брутальной силы. И как этиология сегодняшней силовой игры на задней линии эта линия в целом верна. Сегодняшние профи действительно заметно больше, сильнее и лучше подготовлены[449], а ракетки из высокотехнологических композитов правда повысили скорость и вращение. Потому-то вопрос, как в мужском туре доминирует совершенная элегантность Роджера Федерера, вызывает массовое догматическое смятение.
Есть три способа рационально объяснить взлет Федерера. Один затрагивает мистику и метафизику и, по-моему, ближе всех к истине. Остальные больше опираются на технические стороны и подходят для хорошей статьи.
Метафизическое объяснение: Роджер Федерер из тех редких сверхъестественных спортсменов, которые как будто освобождены, хотя бы частично, от действия некоторых законов физики. Среди хороших аналогий здесь Майкл Джордан[450], который не только нечеловечески высоко прыгал, но даже зависал на миг-другой дольше, чем позволяет гравитация, и Мухаммед Али, который реально «парил» над рингом и наносил два-три джеба за время для одного. Со времен 1960-х, наверное, наберется еще полдесятка примеров. И Роджер Федерер – из этого типа, типа людей, которых можно назвать гениями, или мутантами, или аватарами. Он никогда не торопится и не теряет равновесия. У него приближающийся мяч висит на долю секунды дольше, чем положено. Его движения скорее гибкие, чем атлетичные. Как Али, Джордан, Марадона и Гретцки, он кажется одновременно и более, и менее материальным, чем его соперники. Во всем белом (этим требованием к форме Уимблдон до сих пор упивается безнаказанно) он особенно похож на то, чем вполне может (как мне думается) являться: существо из плоти и одновременно каким-то образом из света.
В том, что мяч услужливо зависает при замедлении, словно подчиняясь воле швейцарца, есть реальная метафизическая истина. Как и в следующем случае. После полуфинала 7 июля, где Федерер уничтожил Йонаса Бьоркмана – не просто победил, а уничтожил, – и сразу перед обязательной послематчевой конференцией, где Бьоркман, друг Федерера, говорит, что ему очень приятно «побывать на лучшем месте на корте», чтобы видеть, как швейцарец
Ознакомительная версия. Доступно 27 страниц из 146
