Итак, с Каланчаков мы двинулись вперед, но прежде мы должны были пересечь реку Днепр и, как я уже писал ранее, добраться до Каховской ГЭС, что мы с успехом и сделали. Тогда, в тот день, мы шли первой машиной, и с нами в сопровождении в кузове находился боец, россиянин, который поделился с нами патронами, потому что на тот момент у нас не было ни одного патрона, и первый БК мы получили именно в ту жуткую ночь, которую нескольким тысячам бойцов из Донбасса пришлось провести на голом полу электростанции под гулкий шум турбин. Что ж, видимо, такова доля бойца во все времена.

А тогда колонна шла вперед к Каховке, и мы были в головной машине. Каланчаки удалялись от нас, и мы проезжали поля, села, какие-то деревушки, названия которых нас особенно-то и не интересовали, поскольку наши умы были заняты совсем другими мыслями. Мы двигались вперед, и где-то впереди гулко звучали разрывы, где-то там высоко пролетали «грады», «смерчи» и другие смертоносные штуки.

И вдруг удар, хлопок – наша головная машина захлебнулась и встала как вкопанная. Незамедлительно последовала команда: «Всем покинуть борт!»

Долго уговаривать никого не пришлось, хотя, надо признать, быстро взбираться на открытый борт «Урала» или КамАЗа без особых навыков или даже просто быстро покидать машину достаточно затруднительно, в этом еще нужна определенного рода сноровка. Мне не раз приходилось видеть, как некоторые бойцы просто падали с большой высоты вместе со всем своим вооружением. Надо сказать, что это было зрелище не из приятных. Секрет заключался в том, что нужно было знать правильную очередность постановки ног для того, чтоб взобраться в кузов или, наоборот, слезть с него. Представьте себе, что на бойце порядка двадцати килограммов веса амуниции!

Машину покинули быстро – в течение сорока секунд. Крупнокалиберная пуля разнесла двигатель машины. Мгновенно подъехала еще одна наша машина, благо, что она шла налегке (с небольшим количеством БК), и мы так же быстро взобрались в нее, и колонна помчалась вперед.

Многое мы замечали по дороге из кузова машины: обгоревшие останки вертолетов, самолетов и различной другой сгоревшей техники. Была и просто брошенная из-за всяческих неисправностей разного рода техника. Конечно, были потери и у нас, у наших ребят. Войны без потерь не бывает. Сейчас, когда пишется эта книга, при свете свечи или при тусклом свете лампочки, в минуты затишья или в минуты ракетной опасности, находясь в окопе или в блиндаже, пытаешься вспомнить каждый миг и каждое событие, боясь что-нибудь упустить или что-то забыть, и вдруг понимаешь, что ни одна секунда и ни один миг из того, что сейчас происходит с тобой, не может быть забыто и утеряно твоей памятью. Все помнится до мгновения. Особое впечатление произвело на всех то, когда мы увидели колонну пленных, которых провели мимо нас. Один из пленных нес впереди на палке нечто, напоминающее белый флаг. Что-то захлестнуло у меня в груди, заклокотало. Что это? – спросил я себя и сам себе ответил своим же стихотворением, написанным когда-то, – «Молчаливая, тихая ярость!».

Молчаливая, тихая ярость,

Скрип зубов донбасский до стона,

Снова в сводках – снарядная шалость,

Монотонность стекольного звона,

Снова где-то кого-то оплачут,

На устах снова «Минск» воспаленный,

Пятый год – грань терпенья назначит,

Ожиданьем Восток утомленный.

Молчаливая, тихая ярость,

Как созревший инжир, скоро лопнет,

И осталась лишь самая малость,

Пласт угля ожиданием ухнет!

Ухнет крошкой угля, как шрапнелью,

В тех, кто корнем въедается в души,

Их швырнув за порог – там, за дверью,

Крик пощады, визжащий, услышим.

Сколько боли накоплено в сердце, —

Молчаливая, тихая ярость,

По окопам истерзаны берцы,

И вулканом взорвется та малость,

Малость точки – ее сингулярность,

Сколько весит терпенье Донбасса?!

Для кого-то, быть может, и малость,

В образах рукотворного Спаса…

Сколько слов бесполезно-ненужных

Каждый день измеряется кровью,

Кровью тех, кто, упав, безоружный,

Заплатил за свободу всей жизнью…

Что сказать нашим внукам и детям,

Что хотят получить все ответы?

Сквозь прицел, если снайпер в них метит,

В тихой ярости чувства укрыты,

Молчаливая, тихая ярость,

Скрип зубов донбасский до стона,

Где детей всех погибших – их святость,

Крик души набатного звона.

Подходя к завершению этой главы, хочется отметить тот момент, что после Каховки мы двенадцать часов зимней, холодной ночью продвигались к Херсонскому аэропорту на помощь нашим бойцам, и, надо сказать, дорога была не из легких. Но даже и в эти минуты мы пытались шутить и смеяться, а это нужно было уметь и делать хотя бы ради того, чтобы просто не сойти с ума от перенапряжения. Это уже потом, после того, как напряжение спадало, мы смеялись. Вспомнить хотя бы тот момент, когда одному из нас вдруг так приспичило, как говорят, по малой нужде, что он уже криком кричал, что ему нужно-о-о и терпеть нет си-и-ил… Его на полном ходу придвинули к краю борта, и он сделал все то, что хотел, на лобовое стекло сзади идущей машины. Водитель, видимо, достаточно опытный боец, такой наглости не видел никогда. А тут ему такой сюрприз! Его истеричное негодование вылилось в безумном звуке клаксона. Надо заметить, что при диком реве моторов, звуке рвущихся снарядов и летающих в небе ракет звук возмущенного клаксона был просто детским смехом!

Слева направо: Олег Сачко (Сержант), Виктор (Хам), Владимир Чачанидзе (Грузин)

Но вспоминаются моменты, когда сперва было не до смеха. Как было сказано ранее, это потом уже мы могли и были в состоянии шутить. В очередной раз наша колонна спряталась под прикрытие наших «саушек», ведущих огонь по неприятелю, поскольку он пытался нащупать продвижение нашей колонны, и порой нам казалось, что вот-вот это ему удастся. Но каждый раз колонне удавалось извернуться и там, где несколько минут назад прошла наша колонна, падали снаряды. Водитель остановился рядом с «саушкой» настолько близко, что все отработанные газы пошли к нам в кузов. Стало невозможно дышать. И только после диких криков, матюгов и угроз физической