Обречённость и чувство вины. Поэтому ничего и не осталось, «кроме могил». Только базаровский вариант: расчистить всё до основания, а на освободившемся пространстве установить принципиально новое, никак не связанное с прежним. Да перед этим не забыв перейти на сторону сильнейшего противника.

По словам того же прилепинского Лёвы, страна здесь «из этой крови и из этого хаоса слеплены». Он говорит о необходимости вырваться из этого круга, о «футуристической антропологии», о нации, которая «жаждет освобождения».

На что Саша отвечает: «А я живу не в России. Я пытаюсь её себе вернуть. У меня её отняли». И формулирует свои претензии к власти: «Я готов жить при любой власти, если эта власть обеспечивает сохранность территории и воспроизведение населения. Нынешняя власть не обеспечивает».

Вернуть Россию – это то же самое, что собрать её облик, изображение, разбитое троллями на бесчисленное количество осколков. Как и увидеть своё настоящее отражение, ответить на вопрос: кто я такой? Расчистить территорию, заросшую пышными сорняками, извратившими её облик, разрушающими память.

Лёве отвечает Тишин, так же, как и Безлетову, что его русскость не нуждается «ни в каких национальных идеях»:

«Ни почва, ни честь, ни победа, ни справедливость – ничто из перечисленного не нуждается в идеологии. Любовь не нуждается в идеологии. Всё, что есть в мире насущного, всё это не требует доказательств и обоснований», – отвечает Саша. И это притом что в России, особенно начиная с перестройки, крайне популярны разговоры о национальной идее, которая представляется философским камнем, залогом светлого будущего. Достаточно только её изобрести, сформулировать.

Но при этом идея естественная и не нуждающаяся во всяческих наслоениях: пространство и воспроизведение населения. Третья составляющая: чувство родства, неразрывной связанности.

«А дело в том, что есть только родство, и ничего кроме. Понимание того, что происходит в России, основывается не на объёме знаний, и не на интеллектуальной казуистике, используя которую можно замылить всё что угодно, любой вопрос, а на чувстве родства, которое прорастает в человеке уже, наверное, в детстве, и потом с ним приходится жить, потому что избавиться от него нельзя», – говорит Тишин, приводя блоковскую аналогию с женой, с которой «ты повенчан и будешь жить до смерти».

И здесь нет уже вопроса выбора, потому как «всё истинное понятие выбора отрицает»: «Если у тебя любовь, скажем, к женщине, у тебя уже нет выбора. Или она или ничего. И если у тебя Родина…» По большому счёту, выбор переводит всё в сферу услуг, мещанскую по своей сути. Когда предлагается выбрать и смоделировать Родину по своему велению и хотению. Или веру, или любовь. Так создается иллюзорная реальность, формируется наносная и навязанная повестка.

Тишинское чувство родства пересекается с рассуждениями о генетической памяти отечественного мыслителя Вадима Кожинова.

В интервью 1993 года Вадим Валерьянович говорил о том, что тысячелетняя история России заключена в нас самих, призывал вглядеться в современность и увидеть в ней продолжение громадной традиции.

Кожинов отмечал, что «по-настоящему жить можно только тогда, когда человек это чувствует» – свою неразрывную связь с историей. Даже «чисто телесную». Он приводил пример, что количество предков каждого человека необычайно расширяется при углублении в историю.

«Каждый должен осознавать, что какой-то из его предков участвовал в войне 1812 года, какой-то участвовал в Куликовской битве», – говорил учёный.

Свою задачу Вадим Валерьянович формулировал, как стремление оживить в себе память о тысячелетней истории страны и народа, ведь всё, что творилось в стране, живёт в нас самих. Он полагал, что рано или поздно люди научатся оживлять эту память. По его словам, это будет чудо, но оно вполне реально.

Это перекликается с живым чувством личной сопричастности к истории через предков, сформулированным ещё Павлом Флоренским. Он писал, что «быть без чувства живой связи с дедами и прадедами – это значит не иметь себе точек опоры в истории. А мне хотелось бы быть в состоянии точно определить себе, что именно делал я и где именно находился я в каждый из исторических моментов нашей родины и всего мира, – я, конечно, в лице своих предков».

Надо сказать, что рассуждения Тишина о родстве вовсе не были плодом долгих и мучительных умозаключений.

Захар Прилепин пишет: «он никогда особенно и не думал о том, что говорил сейчас. Наверное, неформулируемое всё это лежало где-то внутри, и сразу сложилось воедино, едва случилась необходимость». Что та память об истории, генетическая память, о которой рассуждал Кожинов.

Без этой памяти, исторической связанности человек и в самом деле получается одна пустота.

* * *

В романе «Июнь», опубликованном в 2017 году, Дмитрий Быков говорит о предчувствии Великой Отечественной войны. О том, что к ней привело и чем она стала для страны. В его версии война была безальтернативна и неизбежна. Россия обречена на войну и тогда, и сейчас. Напрашивается параллель с теорией взрывного характера развития России из статьи Юрия Лотмана «Механизм Смуты».

По Быкову, войны – необходимые спутники отечественной истории. Россия беременна войной. Война здесь – разрешение от бремени, она имеет своеобразный психотерапевтический и в то же время объединительный эффект для нации. Она – лекарь, разрешающий внутренние проблемы, списывающий их до поры, пока они снова серьёзно не назреют.

Россия – не приспособлена к мирной жизни, поэтому война – её предел мечтаний. А всё потому, что она «отмывала, переводила в разряд подвига что угодно – и глупость, и подлость, и кровожадность; на войне нужно было всё, что в мирной жизни не имеет смысла. И потому все они, ничего не умеющие, страстно мечтали о войне – истинной катастрофе для тех, кто знал и любил своё дело», – пишет Быков.

Быковские предвоенные годы –