Литературные вкусы Сталина, как и Ленина, были традиционными и консервативными. С 1930-х годов этот подход стал преобладающим во всей советской культуре – не только в литературе, но и в архитектуре, музыке, кино и изобразительном искусстве. Некоторые историки описывают этот отход от авангардизма 1920-х годов как культурную контрреволюцию. Однако ее осознанной политической целью было более эффективное соединение советской культуры с массами. Именно этим объясняется концепция социалистического реализма, который должен был быть одновременно популярным, доступным и политически приемлемым.

Когда в январе 1937 года немецкий писатель-антифашист Лион Фейхтвангер (1884–1958) встретился со Сталиным, он спросил его о роли писателей, напомнив, что тот называл их «инженерами человеческих душ». «Писатель, если он улавливает основные нужды широких народных масс в данный момент, – отвечал Сталин, – может сыграть очень крупную роль в деле развития общества. Он обобщает смутные догадки и неосознанные настроения передовых слоев общества и инстинктивные действия масс делает сознательными. Он формирует общественное мнение эпохи. Он помогает передовым силам общества осознать свои задачи».

На вопрос Фейхтвангера о разнице между призванием научного писателя и писателя-художника Сталин объяснил, что научные писатели оперируют понятиями, а писатели-художники – образами, для них характерна непосредственность и отсутствие расчета.

Сталин заявил, что, если не брать в расчет запрет на фашистскую и шовинистическую пропаганду, советские писатели являются самыми свободными в мире. Однако он согласился с Фейхтвангером, что даже у реакционеров можно чему-то научиться, и подчеркнул, что мировоззрение писателя не следует смешивать с его художественными произведениями. В качестве примера Сталин привел роман Гоголя «Мертвые души», название которого отсылало как к положению крепостных в царском обществе, так и к героям книги: «Мировоззрение Гоголя было бесспорно реакционное. Он был мистиком. Он отнюдь не считал, что крепостное право должно пасть… А между тем… „Мертвые души“ своей художественной правдой оказали огромное воздействие на целые поколения революционной интеллигенции… Не следует смешивать мировоззрение писателя с воздействием тех или других его художественных произведений на читателя»[751].

Сталин также процитировал Фейхтвангеру известный афоризм Гегеля: «Сова Минервы вылетает в сумерки». Ему очень нравилась эта метафора, и в экземпляре книги «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» (Плеханов, 1938) из своей библиотеки он подчеркнул следующий отрывок:

Сова Минервы начинает летать только ночью. Когда философия начинает выводить свои серые узоры на сером фоне, когда люди начинают вдумываться в свой собственный общественный строй, вы можете с уверенностью сказать, что этот строй отжил свое время и готовится уступить место новому порядку, истинный характер которого опять станет ясен людям лишь после того, как сыграет свою историческую роль: сова Минервы опять вылетит только ночью. Нечего и говорить, что периодические воздушные путешествия мудрой птицы очень полезны: они даже совершенно необходимы. Но они ровно ничего не объясняют; они сами нуждаются в объяснении и, наверное, подлежат ему, потому что в них есть своя законосообразность[752].

Шекспир был вездесущей фигурой в советской культуре 1930-х годов. На съезде писателей 1934 года висел его огромный портрет, а Горький призывал присутствующих подражать великому Барду. Партия требовала, чтобы писатели «больше шекспиризировались». Был запущен проект по переводу Шекспира на все языки СССР. В сентябре 1936 года одна тасманийская газета вышла с заголовком: «Сталин учит английский. Хочет читать Шекспира»[753].

Сталин и кино

В середине 1930-х годов Сталин начинает писать рецензии на сценарии фильмов, просматривать вышедшие и готовящиеся к выходу кинокартины в новом кремлевском кинозале. Переход к звуковому кино сделал жанр более привлекательным для текстоцентричного Сталина. Большое влияние на него оказал фильм «Чапаев» (1934), история о легендарном командире Красной армии, погибшем в годы Гражданской войны, – по словам Сталина, это был его любимый фильм, который он пересматривал тридцать восемь раз.

Сталинский взгляд на кино заключался в том, что сценарий должен быть исторически достоверным, визуально правдоподобным и нести прогрессивный политический смысл.

Прочитав сценарий фильма «Великий гражданин» Фридриха Эрмлера – политической драмы, основанной на официальной версии истории жизни и гибели Кирова, Сталин отметил, что центром сюжета должна быть политика, приведшая к покушению, то есть борьба социализма с попытками возрождения капитализма в СССР[754].

Выбирая между двумя версиями сценария фильма о Георгии Саакадзе – грузинском военачальнике и борце за независимость начала XVII века – Сталин решил в пользу более исторически достоверного, возмутившись при этом, что даже эта версия заканчивается переписыванием истории: в фильме деяния Саакадзе заканчиваются его победой, в то время как в реальности он потерпел поражение в борьбе с местными феодалами и бежал в Турцию. «Я думаю, что эта историческая правда должна быть восстановлена в сценарии, – писал Сталин, – и если она будет восстановлена, сценарий… можно будет квалифицировать как одно из лучших произведений советской кинематографии»[755].

В сентябре 1940 года Сталин оказался вовлечен в скандал вокруг фильма «Закон жизни», основанного на романе Александра Авдеенко, который был также и автором сценария. В сюжете присутствовал морально павший комсомольский функционер, что привело к серьезным цензурным баталиям вокруг фильма, который все же вышел в прокат и удостоился хвалебной рецензии в газете «Известия» и прочих советских изданиях. Однако несколько позднее в «Правде» вышла статья, называвшая изображенный в фильме образ советской молодежи клеветой, критиковалось также и то, что главный антигерой является единственным ярким персонажем фильма, на фоне которого все остальные выглядят простаками[756].

На последовавшем специальном совещании в ЦК ВКП(б) Сталин присоединился к критикам Авдеенко, при этом отметив, что «надо дать волю искусству. Надо дать людям высказаться… Художественная установка одна, но по-разному ее можно отразить, разный метод, подход и манера письма, почему об этом не поспорить. Никогда стандарта по этим вопросам не будет»[757]. В конце совещания Сталин сделал несколько общих замечаний по поводу достоверности и объективности литературы[758]. Он полностью поддерживал оба этих принципа, что не означало, на его взгляд, беспристрастности художественной литературы:

Можно ли приравнять живого человека, литератора, который хочет быть правдивым и объективным, можно ли его приравнять к фотографическому аппарату… правдивость, объективность должна быть не бесстрастная, а живая… Это живой человек, он кому-то сочувствует, кого-то недолюбливает… Есть разная манера писать – манера Гоголя или Шекспира. У них есть выдающиеся герои – отрицательные и