девочки считались невестами начиная с 12 лет. И хоть сейчас это выглядит совершенно диким, но тогда никого не возмутил тот факт, что 27-летний молодой человек ухаживает за 13-летней девочкой. Он писал ей письма, полные самых нежных выражений, и придумывал всяческие ухищрения, надеясь завоевать сердце «беляночки». Много лет спустя Мария Ивановна вспоминала, что как-то она пошла с подружками гулять на реку, и во время всей прогулки они слушали приятную музыку, доносящуюся с противоположного берега – это была затея Василия. Иногда он напрямую спрашивал Марию, любит ли она его. Девочка смущенно отвечала, что «любит, как и всех людей». Письма Василия она, не распечатывая, отдавала Трощинской. Их читали и Трощинские, и Косяровские – родители Машеньки, а потом ее батюшка диктовал девочке ответы.

О браке сговорились быстро: замуж Марию выдали в возрасте 14 лет – по тем временам столь ранний брак не считался чем-то особенным. Жених был старше ее ровно вдвое.

Семья Гоголя

Много лет спустя Гоголь в письме к матери назовет ее брак семнадцатью годами «непрерывного, невозмущаемого счастья». Да и сама Мария Ивановна вспоминала: «Любовь ко мне мужа была неописанная; я была вполне счастлива». Но все же оба они преувеличили: жизнь Марии в браке трудно назвать счастливой, хотя муж любил ее страстно, да и свекровь приняла «беляночку» как родную дочь. Дело в том, что два ее первых ребенка были рождены преждевременно, и оба прожили лишь несколько дней. Причин было две. Первая: мать была слишком молода, ее организм еще не созрел для родов. Вторая: Василий Афанасьевич страдал каким-то хроническим инфекционным заболеванием, возможно, туберкулезом, и это сказывалось на здоровье его потомства. Увы, лекари начала XIX века лишь разводили руками.

Гибель двух младенцев повлияла на здоровье – и, главное, на психику Марии Ивановны – не лучшим образом: она сделалась крайне нервозной, и любой мелочи было довольно, чтобы заставить ее беспокоиться. Помог бедной женщине Михаил Яковлевич Трахимовский (Трофимовский) – опытнейший врач (ему уже перевалило за 70), член-корреспондент Петербургской Медико-хирургической академии, организатор благотворительного движения. Он был врачом Миргородского уезда и прославился на всю округу: к нему в Сорочинцы съезжались больные даже из других губерний.

Михаил Яковлевич был знатоком целебных трав и в 1772 году издал книгу «Рассуждения о растениях, в Крымской степи полковым лекарем усмотренных». Свои знания он применял в ежедневной практике, и сам прожил 85 лет – по тем временам «мафусаилов век».

Трахимовский уложил 18-летнюю Мария Ивановну «на сохранение» – то есть предложил молодой беременной женщине заранее переехать к нему в дом в Великие Сорочинцы, чтобы всегда быть рядом с ней, когда бы ни начались роды.

А еще родители Гоголя просили священника села Диканьки молиться до тех пор, пока не узнает он о счастливом разрешении от бремени Марии Ивановны. После он должен был отслужить благодарственный молебен.

При доме Трахимовского для приезжих больных был специальный флигелек – чисто побеленная мазанка из двух комнат. Вот в этом флигельке и разместилась Мария Ивановна. И на этот раз все прошло благополучно: мальчик появился на свет слабеньким и худым, но вполне живым.

Крестили будущего писателя в сорочинской Спасо-Преображенской церкви, крестным отцом стал сын доктора Трахимовского Михаил Михайлович. Младенца нарекли Николаем в честь чудотворного образа, называвшегося Николаем Диканьским.

И все же новорожденный Николай выглядел болезненным, поэтому Трахимовский целых шесть недель не отпускал от себя молодую мать с младенцем. Лишь убедившись, что ребенок окреп и жизни его ничто не угрожает, он разрешил Марии Ивановне уехать домой в Васильевку-Яновщину.

С тех пор Трахимовский стал семейным доктором Гоголей. Под его наблюдением Мария Ивановна родила еще сына Ивана и дочь Марию; потом старый доктор заболел и умер. И дети ее снова стали погибать при рождении или вскоре после. Выжили лишь рожденные уже в первой половине 1820-х Елизавета, Анна и Ольга.

А затем в 1825-м умер Василий Афанасьевич.

Детство Гоголя

Николай рос любимым и крайне избалованным ребенком. В одном из писем к матери он признавал свой «дурной характер, испорченный и избалованный нрав». При этом к матери он был очень привязан, а вот с прочими эмоциями у Никоши (так будущего писателя называли в семье) были проблемы. По его собственным воспоминаниям, он «ничего в детстве сильно не чувствовал», а глядел на все как на вещи, созданные для того, чтобы ему угождать.

Постоянными товарищами по играм для него стали его брат-погодок Иван и родившаяся еще годом позже сестра Мария.

Сведения о том, как развивался ребенок, противоречивы: одни пишут, что он уже в три года складывал слова из нарисованных букв, а сам Гоголь в разговоре с товарищем признался, что до трех лет он вообще не разговаривал: «…ведь нас не очень много занимали; нет, зачем. Все дело в том, чтобы заохотить ребенка учиться, а уж там и не заботиться. Я долго не говорил, до трех лет».

Однако в пятилетнем возрасте мальчик принялся слагать стихи. У родных его занятие интереса не вызывало, но как-то в доме Гоголей-Яновских гостил знаменитый в те годы литератор Василий Васильевич Капнист. Он обратил внимание, что маленький Никоша сидит за столом, грызет гусиное перо и глубокомысленно морщит лобик, что-то записывая. Капнист сумел уговорить мальчика прочесть ему свое произведение – тихо, на ушко, обещав никому не говорить. Обещание он сдержал наполовину: о содержании услышанного никому не рассказал, но объявил родителям, что у ребенка есть талант и надо бы ему хорошего учителя и непременно христианина. Отец Гоголя принял услышанное к сведению и нанял своим сыновьям первого учителя – какого-то семинариста из Полтавы.

Однако долгое время Никоша не любил ходить в церковь, он просто подчинялся, когда его туда водили. «Я крестился потому, что видел, что все крестятся», – вспоминал Гоголь, а пение дьячков казалось ему и вовсе «противным». Но однажды все переменилось: как-то, беседуя с матерью, он попросил ее рассказать о Страшном суде. Мария просьбу исполнила: «…Вы мне, ребенку, так хорошо, так понятно, так трогательно рассказывали о тех благах, которые ожидают людей за добродетельную жизнь, и так разительно, так страшно описали вечные муки грешников, что это потрясло и разбудило во мне всю чувствительность, это заронило и произвело впоследствии во мне самые высокие мысли», – вспоминал Гоголь.

А еще порой, ездя куда-нибудь с сыновьями, Василий Афанасьевич задавал им в пути темы для стихотворных импровизаций: например – «солнце», «степь», «небеса». Ответы Никоши всегда отличались находчивостью и оригинальностью.

И все же Никоша отличался от большинства своих сверстников. Мать Гоголя беспокоила нелюбовь ее старшего сына к шумному обществу.