По словам Терезы, Байрон в эти дни иногда впадал в меланхолическое настроение, бывал чем-то озабочен, она относила это за счет его чувства долга и «его понимания человеческого сердца». Что касается ее самой, то она признавалась, что была счастлива. Тереза писала о себе в третьем лице: «Она слишком мало знала о жизни, чтобы поддаваться рефлексии, – она просто шла туда, куда влекло ее сердце». Эта Венеция, без цветов, без деревьев, без запахов, без птиц, которые так услаждали ее слух раньше… Венеция с ее черными гондолами вместо экипажей, запряженных лошадьми. Тереза выросла в сельской местности, в густых сосновых лесах, окаймляющих берег Адриатического моря, в волнах которого она любила купаться, любила скакать верхом.

Она не полюбила Венецию, но теперь Венеция казалась ей вместилищем света жизни, земным раем.

Любопытно, что Байрон, привыкший к легким победам, слегка растерялся перед легкостью, с которой Тереза отдалась ему.

«Она прелестна, – писал он Хобхаузу 6 апреля, – но не обладает тактом, отвечает громко, когда нужно говорить шепотом, заговаривает о старости с дамами, которые хотят казаться молодыми, а в тот благословенный вечер привела в ужас изысканное общество в салоне Бенцони, обратившись ко мне „мой Байрон“ среди гробового молчания других гостей, которые уставились на нее и перешептывались».

О ней говорили повсюду, и Терезе это нравилось. Она слишком гордилась тем, что завоевала самого знаменитого человека в Венеции, чтобы хранить это в секрете. Знакомый Байрона по Венеции писал: «Приезд благородной молодой дамы придал новое направление ухаживаниям милорда. Прекрасная нимфа была польщена его вниманием и пренебрегала всячески соблюдением приличий, превратив себя, благодаря отсутствию сдерживающих центров, в предмет всеобщих разговоров. Милорд предупреждал ее, но сам рассказывал всем о ее нежной благосклонности».

Лорд Байрон. Скульптор Б. Торвальдсен

Воспитанная на романтической французской литературе, Тереза ощущала себя героиней романтических романов, легенд и песен, она видела себя современной Беатриче. Ее пренебрежение общественным мнением вызывало опасения у ее подруги Фанни Сильверстини. Та писала Терезе: «Я прошу вас, дорогой друг, быть осмотрительной и осторожной, иначе сила вашей любви предаст вас… Если по речам мужчины можно судить о его сердце, вы можете быть уверены в его любви и нежности… Он дал клятву… вы произвели на него такое впечатление, какое он никогда не испытывал».

Тереза изобретала сумасшедшие планы тайных свиданий. Она понимала, что Венеция полна соблазнов для Байрона и ломала себе голову, как завлечь своего возлюбленного в Равенну. Фанни старалась успокоить ее: «Он любит вас со всей страстью и пылкостью… он приедет к вам, чего бы это ему ни стоило, он приедет…» – заверяла Фанни Терезу.

Тайные встречи Байрона с его новой возлюбленной были совсем не частыми. «В нашем распоряжении было всего десять дней, – писал Байрон Киннерту, – чтобы заняться нашими маленькими проблемами», а в следующем письме добавлял: «Главная часть всех наших занятий продолжалась всего четыре дня».

«Земной рай, – с грустью писала Тереза, – не может длиться долго». Неожиданно ее супруг граф Гвиччиоли сообщил ей, что через два дня они должны уехать из Венеции в свое поместье на реке По. Тереза была так напугана, что тут же отправилась в сопровождении старого друга семьи в театр в надежде встретить там Байрона и сообщить ему печальную новость. Она действительно встретила Байрона в фойе театра, не раздумывая пошла с ним в его ложу и рассказала о своих неприятностях. «В этой ложе, – добавляла Тереза, – сиживали только мужчины, она всегда была объектом острейшего любопытства жителей Венеции и можно было представить, как этот интерес возрастет, когда узнают, что в ложе побывала молодая дама».

Шла опера Россини «Отелло», ее страстные мелодии помогли ей понять, что они могут потерять.

Однако когда граф Гвиччиоли присоединился в театре к своей жене, он не выказал никаких проявлений ревности и, более того, пригласил лорда Байрона навестить их в Равенне. Когда на следующий день семья Гвиччиоли уезжала из Венеции, Байрон провожал их, Тереза опиралась на его руку, спускаясь в гондолу. Байрон обещал ей приехать в Равенну, как только сможет.

«Это обещание, – говорила Тереза, – звучало вдвойне торжественно в ночной тишине при свете звезд и придавало нашим сердцам мужество, в котором мы так нуждались». Ее гондола поплыла через лагуну, ничто не нарушало ночного безмолвия, кроме шлепанья весел гондольера. Она чувствовала, что ее сердце осталось в Венеции.

Поместье, где граф Гвиччиоли поселил свою жену, располагалось в устье реки По на пустынном болоте, протянувшемся до самой лагуны и заросшем травой. Панорама большой долины, часто затапливаемой, когда начинался разлив реки, разнообразилась редкими кустами и деревьями. Единственные звуки, раздававшиеся здесь, – свист ветра и крики чаек, изредка пейзаж оживляла лодка рыбака, выбиравшего свои сети в устье реки.

В этой унылой обстановке – в одиночестве, без музыки, почти без книг, в ожидании, когда граф Гвиччиоли вернется из очередной деловой поездки, – Тереза проводила свои дни, вспоминая радости Венеции и сочиняя длинные грустные письма своему любовнику. Она отвозила эти письма на почту в ближайшую деревню и отправляла их на имя преданной Фанни Сильверстини.

Обратным адресом в Равенне для писем Байрона к Терезе служил священник дон Гаспаро Перелли. Байрон писал Хоппнеру в июне: «С помощью священника, горничной, мальчика-негра и одной дружески настроенной женщины мы имеем возможность доносить друг другу нашу незаконную любовь».

22 апреля 1819 года Байрон писал Терезе из Венеции:

«Моя самая дорогая, твое драгоценное письмо прибыло сегодня и в первый же момент одарило меня ощущением счастья, впервые после твоего отъезда. Мои чувства совершенно такие же, как твои, выраженные в твоем письме, но мне будет очень трудно ответить на твой язык, на твои сладкие слова, требующие ответа действиями, а не словами. Однако я льщу себе, полагая, что твое сердце сумеет подсказать тебе, что именно и как много хочет высказать тебе мое сердце. Наверное, если бы я любил тебя меньше, мне не было бы так трудно выразить мои мысли, но теперь я должен преодолевать непереносимое страдание, высказываясь на чужом мне языке. Прости мне мои ошибки, мой варварский стиль. Ты моя единственная и последняя любовь, услада моей жизни, ты – моя единственная надежда, ты,