Александра Осиповна заметила, что прежняя веселость Гоголя ушла, он стал задумчив и очень религиозен. Много молился, строго соблюдал посты. В церкви «становился обыкновенно поодаль от других и до такой степени бывал погружен в молитву, что, казалось, не замечал никого вокруг себя». После обеда Гоголь вытаскивал тетрадку и читал отрывки из отцов церкви.

Участились приступы недомоганий, и врачи отправили его на воды.

Гоголь посетил несколько курортов: благодаря изданию своих произведений, он мог себе это позволить. Он побывал в Ницце, затем отправился на берег Северного моря, в Бельгию, в Остенде.

По пути туда в Марселе Гоголя настиг приступ его загадочной болезни – «несносный и тягостный припадок». Он длился недолго, одну ночь, но был таким сильным, что Николай Васильевич готовился к смерти. А утром все прошло, осталась лишь сильная слабость. Гоголь все же сумел сесть в дилижанс и отправиться дальше.

Он любил уединенные прогулки, и его видали каждый день, в известные часы, в черном пальто и серой шляпе, бродящим взад и вперед по морской плотине с выражением глубокой грусти. Он казался несчастным ипохондриком, вечно одиноким и задумчивым.

Граф Владимир Александрович Сологуб, прозаик и драматург, встречавшийся в те годы с Гоголем в Баден-Бадене и Ницце, писал, что «прежняя струя творчества уже не била в нем с привычною живостью. Прежде гений руководил им, тогда он уже хотел руководить гением», а его «бойкий, светлый ум постепенно туманился в порывах к недостижимой цели».

По предписанию врачей Гоголь, всегда так любивший тепло, купался в студеном Северном море. «Море северное производило на меня то, чего я никогда не чувствовал, купаясь в южном. Кожа после него горит, и чуть выйдешь из воды, как сделается уже жарко, как в бане. В воде сидеть не более пяти минут, чем меньше, тем лучше. Чем хуже погода, чем холоднее, чем сильнее ветры и буря, тем лучше, и выходишь из воды черту не брат. Я даже, который боялся прикосновения холодной воды и вооружен фуфайкою непосредственно на самом теле, отважился весьма храбро, и только жалею о том, что удалось мне мало купаться и не выполнить весь назначенный курс», – писал он Языкову.

Почему-то Гоголь оставил морской курорт; может быть, деньги кончились, а может – замучило одиночество. Он отправился к милому другу Жуковскому во Франкфурт, словно убегая от чего-то. Поселившись на верхнем этаже, он пытался занять себя работой над вторым томом «Мертвых душ».

Там он получил печальное известие: тяжело заболела и умерла его сестра Мария Трушковская. Гоголь отправился в Штутгарт, где была православная церковь, чтобы заказать панихиду по сестре. Матери он писал: «Как бы то ни было, я верю твердо в милосердие Божие и Вам советую также. Сестра моя выстрадала на земле свои заблуждения, и Бог для того послал ей в жизни страдания, чтобы ей легче было на том свете. Итак, отгоните от сердца всякое сокрушение. Иначе это будет грех. Молитесь о ней, но не грустите».

И все же сложно не грустить, узнав о смерти родного человека. В 1845 году Гоголя настигла тяжелейшая депрессия, перешедшая в физическое недомогание. Он чувствовал себя ужасно, но конкретных симптомов не было, лишь состояние тоски и тревоги, предчувствие неминуемой близкой смерти. Гоголь все время мерз, его тело цепенело от холода, по его собственным ощущениям, становилось льдом, а душа чувствовала себя заживо погребенной в этой глыбе льда. Именно тогда Гоголь составил свое знаменитое завещание, в котором распорядился: «Завещаю тела моего не погребать до тех пор, пока не покажутся явные признаки разложения». Это было связано с тем, что уже во время болезни находили на Гоголя минуты «жизненного онемения», сердце и пульс переставали биться.

Во время этой депрессии Гоголь сжег уже практически готовый второй том «Мертвых душ». «За тем сожжен второй том “Мертвых душ”, что так было нужно. “Не оживет, аще не умрет”, – говорит апостол. Нужно прежде умереть, для того чтобы воскреснуть. Нелегко было сжечь пятилетний труд, производимый с такими болезненными напряжениями, где всякая строка досталась потрясеньем, где было много того, что составляло мои лучшие помышления и занимало мою душу. Но все было сожжено, и притом в ту минуту, когда, видя перед собою смерть, мне очень хотелось оставить после себя хоть что-нибудь, обо мне лучше напоминающее. Благодарю Бога, что дал мне силу это сделать», – признавался он другу.

Гоголь был настолько плох, что написал священнику записку с просьбой причастить его на дому. Протоиерей поспешил и очень удивился, застав больного не в постели, а на ногах (на самом деле Гоголь вынужден был постоянно двигаться, только таким способом он мог согреться). Священник нашел его тревоги надуманными и не нашел ничего лучше, как предложить писателю полечиться на очередных водах. Гоголь последовал совету, и, как ни странно, после водолечения в Грейфенберге состояние Гоголя постепенно начало улучшаться.

В начале октября Гоголь через Марсель, Ниццу, Геную, Флоренцию и Рим приезжает в Неаполь и поселяется в Hotel de Rome.

Закат

Памятник писателю Николаю Васильевичу Гоголю на Пречистенском бульваре после открытия. 1909

Илья Репин. «Обличение Гоголя отцом Матвеем». Иллюстрация к книге Ивана Щеглова «Подвижник слова». 1909

Илья Репин, Александр Иванов. Портрет Николая Гоголя. 1909

«Выбранные места из переписки с друзьями»

В эти дни Гоголя начинают мучить сомнения насчет его отношений с людьми. Он всегда был скрытен, мало перед кем раскрывал душу, но в то же время всегда был окружен большим количеством людей, называвшихся его друзьями. Но как на самом деле они к нему относились? Он задал этот вопрос Плетневу и получил очень жестокий ответ: «Наконец захотелось тебе послушать правды. Изволь, попотчую… Что такое ты? Как человек, существо скрытное, эгоистическое, надменное, недоверчивое и всем жертвующее для славы. Как друг, что ты такое? И могут ли быть у тебя друзья? Если бы они были, давно высказали бы тебе то, что ты читаешь теперь от меня… Твои друзья двоякие: одни искренно любят тебя за талант и ничего еще не читывали во глубине