Оправившись от горя, Надежда Николаевна стала находить утешение в том, чтобы помогать другим людям, даже почти ей незнакомым. При этом Шереметева была достаточно интеллектуально развита: она состояла в переписке с Жуковским, со ссыльным декабристом Якушкиным, дружила с Чаадаевым. Теперь она добавила и Гоголя к числу своих корреспондентов.

Будучи глубоко верующей, Надежда Николаевна сильно влияла на религиозные настроения Гоголя, который даже называл ее своей «духовной матерью». Под ее влиянием писатель стал мечтать о поездке в Святую землю – в Иерусалим. Укрепило его в этом намерении и другое знакомство – с епископом Харьковским Иннокентием[43], знаменитым проповедником. Проезжая через Москву весной 1842 года, владыка узнал о намерении Гоголя совершить паломничество в Иерусалим и благословил его иконой.

В тот день Гоголь явился к Аксакову с образом Спасителя в руках и сияющим, просветленным лицом. Он сказал:

– Я все ждал, что кто-нибудь благословит меня образом, и никто не сделал этого; наконец, Иннокентий благословил меня. Теперь я могу объявить, куда я еду: ко Гробу Господню.

Он убедил в этом своих друзей и даже матери написал – она с дочерьми снова приезжала в Москву проститься с сыном.

И вот Гоголь отправился в путь – но не в Иерусалим, а как обычно – через Германию в Италию.

Уезжая, Гоголь просил Аксакова вслушиваться во все суждения и отзывы о «Мертвых душах», предпочтительно дурные, записывать их и сообщать ему в Италию. «Он думал, что злость, напрягая и изощряя ум самого пошлого человека, может открыть в сочинении такие недостатки, которые ускользали не только от пристрастных друзей, но и от людей равнодушных к личности автора, хотя бы они были очень умны и образованны», – записал Аксаков.

Гоголь был рад, что уезжает из Москвы еще и потому, что отъезд давал ему возможность не общаться с Погодиным. Однако он скрывал свою радость, желая не обидеть друзей и не дать врагам повода рассуждать о его пристрастии к Италии и холодности к России.

Приключения с паспортами

Провожали Гоголя Аксаковы и Щепкин, много говорили, даже выпили запасенного шампанского… На заставе солдат спросил, куда они направляются. Гоголь заявил, что они едут на дачу и сегодня же вернутся. Потом он пустился объяснять друзьям, что в жизни необходима змеиная мудрость, что не надо сказывать иногда никому не нужную правду и приводить тем людей в хлопоты и затруднения. Что если бы они сказали правду, то у Гоголя потребовали бы паспорт, а паспорт у него не при себе, а у кондуктора, в конторе дилижансов… А может быть, он просто не желал лишний раз предъявлять паспорт – из упрямства.

Гоголь вообще страшно не любил предъявлять документы. В Италии, где он прожил много лет, действовала система паспортов, которые полицейские то и дело проверяли. Гоголь обычно отказывался показать свой паспорт, даже если документ был в полном порядке и лежал у него в кармане. Погодин вспоминал: «Гоголь… уверял меня даже, что когда ездит один, то никогда не показывает паспорта никому по всей Европе под разными предлогами. Так и при нас, – не дает, да и только; начнет спорить, браниться и, смотря в глаза полицейскому чиновнику, примется по-русски ругать, на чем свет стоит, его, императора австрийского, его министерство, всех гонфалоньеров и подест, но таким тоном, таким голосом, что полицейский думает слышать извинения и повторяет тихо: “Signore, passaporti!”». Еще хуже бывало, если Гоголь забывал, куда засунул свой паспорт. По словам Погодина, «он начнет беситься, рыться, не находя его нигде, бросать все, что попадется под руку, и наконец, найдя его там, где нельзя и предполагать никакой бумаги, начнет ругать самый паспорт, зачем он туда засунулся, и кричать полицейскому: “На тебе паспорт, ешь его!” и проч., да и назад взять не хочет. Преуморительные были сцены».

Заграничные скитания

Лето 1842 года Гоголь проводит в Германии, а в октябре поселяется в Риме вместе с Языковым на своей прежней квартире. Но на этот раз дружбы не вышло, и с Языковым Гоголь не ужился. Языкова раздражала его безалаберность, суетливость, бестолковость – так он характеризовал Гоголя в письмах. А еще жаловался на то, что Гоголь «почитает всякого итальянца священною особою, почему его и обманывают на каждом шагу».

«Мертвые души» продавались хорошо, и это дало Гоголю возможность рассчитаться с долгами и расплатиться с типографией. Но сам он все равно сидел без денег: доходы уходили на раздачу старых долгов, а он был вынужден делать новые. К тому же просила денег мать: она-то думала, что сын богат, так как издал книгу.

Поэтому Гоголь вынужден был снова и снова просить денег у друзей, что ему было очень неприятно. Это можно понять даже по его переписке с Жуковским: тот с радостью отписал в Рим, что поговорил с наследником престола, у которого некогда занял 4000 рублей для Гоголя: «…я сделал ему предложение: не благоугодно ли будет Вашему высочеству, чтобы я заплатил эти деньги не Вам, а известному Вам русскому весьма затейливому писателю, господину Гоголю; так, чтоб я ему сии деньги платил в год по 1000 рублей, начав с будущего января…, – и его высочество на сей вопрос мой изрек и словесное, и письменное: быть по сему». Предложение было очень щедрым, но Гоголь отказался: «За письмо Ваше очень, очень благодарю, но Вы не сдержали условия. Помните? Я Вас просил, чтобы наследнику не заикаться на счет меня в денежном отношении. Но так как Вы уже это сделали, то, в наказание, должны сими деньгами выплатить мой долг, т. е. те четыре тысячи, которые я, года четыре тому назад, занял у Вас в Петербурге. Я знаю, что это Вам будет немножко досадно, но нечего делать, нужно покориться обстоятельствам». То есть этими же деньгами он вернул свой долг Жуковскому.

Ради заработка Гоголем при поддержке друзей было предпринято издание собрания его сочинений. Тогда впервые увидели свет давно уже написанные повести «Шинель» и «Театральный разъезд».

Болезнь душевная и физическая

Сам Гоголь, да и большинство его знакомых рассчитывали, что он напишет еще много удивительных романов, повестей, пьес… Но нет: после издания первого тома «Мертвых душ» вдохновение покинуло писателя. Или даже хуже – гений оставил его. Исчез невероятный дар замечать в толпе людей «чертей во фраках», мастерски их высмеивать, изобличать…

Гоголь пытался взять себя в руки, собраться с мыслями, чуть ли не силком заставлял себя водить пером по бумаге… Но ничего равного по силе воздействия его ранним произведениям более не получалось. Гоголь понимал это и сильно переживал.

В Риме его навестила верная подруга