Любой, кто выбирает так называемую гуманитарную профессию – профессию университетского преподавателя, – движим, в какой бы форме она ни проявлялась, надеждой на духовное, на нечто иное, на нечто нетронутое, на нечто по сути абсолютное. Для этого он приносит значительные жертвы, обычно годы страданий и ожидания в качестве ассистентов и приват-доцентов. Но его профессия лишает его всякой надежды, и не только из-за того, что он вынужден уклоняться от иерархии, которая сегодня, когда почти никто не имеет материальной независимости, стала невыносимой, но и из-за самой природы науки, которая во имя научного духа отрицает то, что сама обещает. Ожидания адепта, таким образом, неизбежно обманываются; жертва была напрасной. Ресентимент как фундаментальная конституция университетского преподавателя, таким образом, объективно обусловлен и практически неизбежен. Единственной компенсацией служит социальный престиж университетского профессора, всё еще сохраняющийся в Германии и, возможно, с самого начала повлиявший на выбор профессии у многих. Отсюда глупое высокомерие, надменность профессора, фетишизм понятия науки, не имеющий никакого отношения к ее содержанию [396].

Такова была общая судьба. Но не его. Гордость Адорно заключалась не в титуле, а в работе. В уникальном направлении мысли, и только идиоты в этой области требовали его соответствия критериям уже устоявшейся концепции науки, чтобы оно могло считаться философией. И факультеты страны кишели такими деятелями, особенно в эпоху расцвета массовых университетов, которые неизбежно становились очагами растущего недовольства, направленного со всей силой против тех немногих, кто хотел – и мог – мыслить самостоятельно.

Если бы только это было сделано правильно, но в философии никогда не бывало по-другому. Ни в Афинах Сократа, ни в Амстердаме Спинозы, ни в Кёнигсберге Канта. Кого-то просто выносили на публичный суд, кого-то осуждали как «развратителя молодежи» или «разрушителя всего сущего», кого-то поносили все лагеря одновременно: консерваторы, прогрессисты и, конечно же, прежде всего слепые революционеры.

Если в этом и заключалась поставленная задача, то на что, собственно, можно было жаловаться? Или, как успокаивал себя Адорно в письме, датированном, вероятно, 10 мая 1968 года, к знакомой ему бывшей студентке: «Просто за тобой ничего нет, но, с другой стороны, так и должно быть» [397].

По крайней мере, в работе основное было достигнуто. В 1966 году он опубликовал «Негативную диалектику», которую сам считал своим главным трудом. В начале 1968 года – он и сам не мог сказать, откуда взял на это силы, – он завершил первый черновик своей «Книги эстетики»[398] [399].

Оставшиеся до конца года месяцы предназначались для редактирования рукописи. Для этого ему предоставили академический отпуск осенью 1968 года (его заменил на кафедре социологии молодой коллега из Билефельда Никлас Луман). Фактически теперь ему оставалось лишь пережить оставшиеся шесть недель летнего семестра. Тогда ему не придется снова попадать в центр студенческой бури до апреля 1969 года.

Гранд-отель «Бездна».

План состоял в том, чтобы, как и каждый год, отправиться в Швейцарские Альпы набраться сил. Там он на несколько месяцев погрузится в писательство, чтобы доработать свою «Эстетическую теорию». Это должна была быть заключительная часть его идеи «последней философии», которая берет свое всегда новое начало и отправную точку в открывающемся, почти непостижимом опыте искусства, а не из чрезмерно позитивно установленных фактов науки.

Но даже высокогорное лечение психического здоровья в горах Зильс-Марии оказалось проблемой, на что он в очередной раз пожаловался Шолему:

Два года назад Гретель ужасно кормили в Вальдхаусе, и Кинбергеры не проявили никакого интереса к улучшению ее питания, учитывая ее состояние. По старой холостяцкой привычке, нам вряд ли удастся забронировать две смежные комнаты с ванными, поэтому мы не можем переехать сюда; кроме того, внизу слишком шумно, а с возрастом чувствительность моего музыкального слуха к шуму становится всё выше и выше. В прошлом году в Крансе нас разместили с комфортом, и городок красивый. Но он расположен слишком низко, и, что самое главное, там слишком мало по-настоящему длинных пешеходных дорожек. Поэтому на этот раз мы решили поехать в Церматт и уже сняли там комнату. Несравненное преимущество этого места в том, что, как вы, возможно, не знаете, там запрещен въезд автомобилей. Здесь поистине райская тишина. Мы уедем сразу после окончания семестра, где-то 15 июля, и, как обычно, пробудем там, вероятно, пять или шесть недель [400].

Этого, конечно, уже нельзя было планировать. В конце концов, в мае 1968 года было совершенно неясно, сохранится ли сам университет и поддерживающая его Федеративная Республика в привычном виде к концу семестра. Уже в ближайшие выходные 11 и 12 мая 1968 года Внепарламентская оппозиция (APO), возглавляемая Социалистическим союзом немецких студентов (SDS), в котором преобладали Франкфурт и Берлин, призвала к звездному маршу в Бонне, федеральной столице. Это был протест против запланированной поправки к Основному закону, внесенной большой коалицией ХДС/ХСС и СДПГ под руководством канцлера Курта Кизингера. Эта поправка позволяла бы государству ограничивать основные права в зависимости от ситуации, например, право на свободу собраний, и при необходимости отдавать приказ бундесверу использовать свои войска во внутренних районах.

С точки зрения буржуазного лагеря это был всего лишь последовательный урок провала Веймарской республики, которая в то время оставалась совершенно беззащитной перед радикальными антидемократическими силами как левых, так и правых. Однако для студентов-революционеров это было еще одним наглядным подтверждением того, что существующий правовой порядок укрепился в направлении фашистской репрессивной власти во имя объявляемого теперь произвольно чрезвычайного положения. Тот факт, что канцлер Кизингер, как стало известно, сам был членом НСДАП, а действующий федеральный президент Генрих Любке, будучи номинально первым человеком в государстве, по слухам, даже руководил строительством бараков для подневольных рабочих, слишком хорошо вписывался в эту картину. Под девизом «Экстренная демократия» ожидались десятки тысяч участников, тысячи из которых к тому времени уже четко определились по так называемому «вопросу насилия».

Коммуникативное действие.

Адорно в очередной раз не подписал, но он полностью поддержал заявление против федерального министра исследований Герхарда Штолтенберга, подписанное Хабермасом и фон Фридебургом (как двумя содиректорами Института социальных исследований), которое теперь, за два дня до марша, должно было появиться в газете Frankfurter Rundschau.

…Мы решительно выступаем против стратегии любого «расчетливого» применения насилия. Мы считаем различия между тем и другим видом насилия схоластическими и хотели бы, чтобы СДС наконец-то провел четкое различие между провокацией и применением насилия. С другой стороны, наши идеи должны оставаться неэффективными до тех пор, пока безоговорочные заявления министров и депутатов бундестага служат подтверждением именно тех карикатур, которые соответствуют обоснованному гневу студентов [401].

Реальная поддержка требований реформ и протестов, включая провокации со стороны молодежи, где это уместно, но