Любая форма теории, которая утверждала, что может однозначно, единообразно и единственно указать, как обстояло дело с предметом, о котором идет речь, и что из этого безальтернативно следует, объявлялась новым объектом атаки. Негативная диалектика как сопротивление столь же бездумному, сколь и властолюбивому главенству принципа «Просто это так»!

Используя средства остроумной концептуальной критики – ведь его «Негативная диалектика» ни в коем случае не была методом! – нужно было постоянно демонстрировать, что в конечном счете мы еще ничего не знаем – или, во всяком случае, далеко не всё и недостаточно для того, чтобы по-настоящему отдать должное рассматриваемому предмету во всей его уникальности и взаимосвязанности.

Слишком плавный переход от теории к практике всегда содержал элемент насилия. Особенно переход в политическую практику, к которому его собственные ученики, явно покинутые всеми добрыми духами, теперь подталкивали его со всё возрастающей настойчивостью.

Трагедия понятий.

Для Адорно трагедия понятий (и связанных с ними теорий), которыми мы руководствуемся в этом мире, заключалась не только в том, что они всегда должны были упускать из виду индивидуумов, подпадающих под их действие. Хотя было очень правильно и важно это помнить, в целом это было достаточно тривиально [385].

Философское отрицание в сфере понятий для Адорно было иным и, как он ни боялся это признать, в конечном счете носило метафизический характер:

Все понятия, в том числе и философские, приближаются к непонятийному, являясь моментами действительности, которая (прежде всего ради целей овладения природой и освобождения от нее) принуждает эти понятия образовывать [386].

Без понятий – даже самых общих («бытие», «действительность», «вещь», «видимость») – ни один человек не смог бы ориентироваться в этом мире, не говоря уже о действиях. «Воля к господству», таким образом, всегда оставалась вписанной в понятия, определяющие необходимые действия. Таким существам, как мы, было невозможно избежать этого. Однако негативная диалектика помогла бы избежать фатальных коротких замыканий и иллюзий, которые эта неизбежность постоянно и опасно подсказывала. По Адорно, к ним, в частности, относилась иллюзия, что подавляющая сложность самого контекста (реальности), которая заставляет нас, будучи его частью, формировать в нем ориентирующие нас понятия, сама содержится в этих понятиях. Или даже сама себя концептуально конституирует. Кроме того, на протяжении веков существовало также и пагубное – слишком человеческое – стремление создать единую, единственную и унифицированную концептуальную систему, с помощью которой всё сущее можно было бы постичь, определить и в конечном счете контролировать. Другими словами, стремление к теории в фатальном философском смысле: к одной теории, обосновывающей все остальные.

Критическое просвещение Адорно совпадало с кантовским: человеческий дух не мог окончательно излечиться от этого желания. Но он хотя бы постоянно сталкивался с противоречиями, ограничениями и не в последнюю очередь с практическими безднами, которые его неизбежно сопровождали. Поэтому, если человек когда-то не хотел сам полностью превратиться в вещь, было критически необходимо сохранять ощущение изначальной силы этой обусловленности, лежащей за пределами господствующих понятий (и, следовательно, всех чисто социально обусловленных формулировок).

Философская рефлексия удостоверяет в не-понятийном в самом понятии <…> Философия <…> стирающая автаркию понятия, снимает повязку с глаз. Тот факт, что понятие есть понятие, даже когда оно имеет дело с сущим, не меняет того, что оно само, в свою очередь, вплетено в не-понятийное целое [387], от которого оно отгораживается лишь своим овеществлением, которое, однако, и устанавливает его как понятие <…> Изменение этого направления концептуальности, обращение ее к нетождественному, есть стержень негативной диалектики [388].

Пробужденная утопия.

С точки зрения современного общества, такое изменение направления решения всегда содержало в себе политически освободительный элемент. Ведь оно конкретно обнажало то, что из общих понятий, циркулирующих с целью социального господства, не могло или не должно было быть представлено взору – подавленное, изолированное, неспособное, слишком своевольное, нездоровое:

Философия, согласно своему историческому состоянию, обнаруживает свой истинный интерес там, где Гегель, в согласии с традицией, выражает свое безразличие: в неконцептуальном, индивидуальном, частном; в том, что со времен Платона отвергалось как преходящее и незначительное. <…> Но то, что затрагивается понятиями за пределами их абстрактной сферы истины, не может иметь иного места, кроме того, что понятиями подавляется, игнорируется и отбрасывается. Утопия познания заключалась бы в том, чтобы раскрыть беспонятийное в понятиях, не уравнивая его с ними [389].

В политическом смысле это означало общественную утопию, в которой само по себе неизбежное отсутствие концептуального интереса к вытесненному привело бы к высочайшему уровню осознанности, бдительности и балансирующего равновесия. В этом и заключалось политико-системно-критическое применение критической теории Адорно перед лицом современной общественной мировой системы, чья капиталистическая логика основывалась на максимально эффективном использовании Другого (людей) или другого Другого (природы) в собственных интересах.

Но что самое важное, «Негативная диалектика» Адорно постулировала, что – независимо от внутренней слепоты, которая неизбежно преобладает в концептуальной системе, – за пределами всех понятий, которые когда-либо могли бы быть использованы, существует также не-понятийное, что и стало для нас настоящим стимулом к их формированию.

Этот основополагающий постулат его философии не был напрямую политическим. Следовательно, он был непосредственно направлен не на изменение определенных социальных условий, а скорее на гораздо более фундаментальное сохранение отношения к миру, в котором чисто человеческий, то есть социально сформированный разум не был и не должен был быть единственной мерой всех вещей. Сохранение трансцендентности, которая в лучшем случае могла быть воспринята беспонятийно и которая изначально оставалась присущей каждой установленной имманентности.

Согласно Адорно, для мгновенных спасительных прорывов в царство за пределами всех запретов этого мира необходимо было в первую очередь обратиться к опыту искусства – особенно к тому, который не слишком гармонично вписывался в рамки уже устоявшихся ожиданий спасения. И, следовательно, они также не поддавались никакой однозначной интерпретации: «Задачей философской интерпретации произведения искусства не может быть конструирование тождества с его понятием, растворение его в понятии» [390].

Скорее, это была функция искусства – сделать познаваемым то, что выходит за рамки существующих понятий. Чем более отдаленным был посредник (например, музыка), тем интенсивнее. Чем откровеннее его форма отрицает смысл (как в театре Беккета), тем парадоксально значимее.

Критика позитивного разума. Спустя почти двести лет после Канта и двадцать лет после Освенцима и Хиросимы ответы Адорно