работы. И потом дают распоряжение, что приведут больных в амбулаторию, и надо выдавать лекарства за счет волости. У меня сейчас же созрела мысль приготовить еды. Обратилась к работникам, знакомым женщинам из деревень и местным. И кто что принес: соль, сахар, вареный картофель и т. д. Раздачу взяла на себя. Первый день и в последующем приводили по 30 человек, всех заводили из амбулатории в аптеку, в ожидальню. Приготовив всем лекарства и, отпуская, каждому одновременно вручала пакетики с продуктами. Первый — получив, в недоумении дрожащими руками схватил, разорвал и с жадностью глотал без разбора. И вся толпа всколыхнулась с ревом, думая, что только ему. Поднимаю руки с умоляющим жестом, прошу: «Дорогие мои, всем-всем будет». И все словно омертвели, стали послушно подходить и брать. Сколько слез, сколько радости, благодарности излили мне. Я вместе с ними плакала, они бросались целовать мне ноги. И так ежедневно посещали около месяца. Сопровождал всегда один патруль. Правда, иные ворчали, но мои предварительные просьбы осаждали их пыл. Да я им всегда давала по сто граммов древесного спирта — доставала для дела. Правда, один был, который не поддался моим просьбам и стукнул прикладом по стеклянному барьеру, изрыгая ругательства. Молодой полицейский. Я встала перед ним, не боясь, страха на моем лице за все время никто не видел в такие критические минуты. Меня учил Бартель смотреть прямо в глаза, без признаков страха. Я сложила руки на груди, вперилась глазами в его лицо и говорю: «Как вам не стыдно. Я же ваша мать по возрасту. Опомнитесь». Он отвернулся и, прикрикнув на военнопленных, увел их.
Была договоренность с одним из военнопленных, что сыновья мои и другие, идя на работу, будут оставлять на обочине в определенных местах свертки с продуктами, а главное солью, махоркой. А доставали табак в селах. И так продолжалось, пока был лагерь военнопленных. Часть из них ушли в партизаны, через посредство наших подпольщиков, часть умерли, часть вступили в добровольческую армию (хотя не все из них были добровольцами), чтобы убивать своих! Вот характерный случай. Женя из Ковчиц попал в плен. Не только он, много и других партизан и бойцов Красной Армии, так как воевали вместе после соединения. И вот Женя и один лейтенант попали в тифозный барак. Как их лечили и как их кормили, это Богу известно, но среди обслуживающего персонала оказалось два добровольца из бывших военнопленных, которых кормили, и они меня называли «сестричка». Больным тифозным давали хлеб, но они не ели, куски хлеба сушили и складывали в мешок. Женю они узнали и не выдали, что он партизан. После кризиса эти добровольцы вручили собранные ими сухари и подкармливали, чем могли, вдобавок сказав Жене: «Мы не забыли, как нас кормила сестричка — твоя мама, да и ты вместе с ней».
Бычковский Константин работал во дворе чернорабочим и так понравился начальству, что его назначили бургомистром. Он был подпольщик. Благодаря ему подпольщики и даже партизаны имели соответствующие пропуска, документы, как, например, Кучугура. Ходил свободно в поселке, заходил в волость. Это было в начале весны 1942 г. Узнав, что за ним, Бычковским, налажена слежка, он моментально приготовил побольше бланков всякого рода. Заходит вечером ко мне и говорит: «Я ухожу. Если есть пакеты, дайте». Дала 20 пакетов ваты, йода. И заодно у него был рецепт от врача Костюкевич для жены, которая болела. Рецепт остался у меня. Утром около комендатуры нашли анонимное письмо-донос, что у Бычковского видели перевязочные пакеты. Кто донес, как получилось, кто у него их видел, и по сей день мне неизвестно. Узнать у него не пришлось, так как придя в отряд, он вскоре был убит около Стерхов Глусского района.
Прочтя донос, тут же явились ко мне и взяли на допрос Кто-то видел, что он заходил ко мне, я мотивировала его приход получением лекарств по рецепту для жены. Вызвали врача Костюкевич Полину. Она подтвердила болезнь его жены. Опрос жены также сошелся, он принес все согласно рецепту. Казалось, поверили, но не тут-то было. Через месяц было совещание медработников района. Из Глуши вызвали меня и врача, был такой из военнопленных (Матвеев). На совещании было около 40 человек. Открыл совещание начальник района, некто Сакульский. Был врач Кавелич (в данное время проживает в Минске), был врач полевой комендатуры, еще какой-то представитель и переводчик. Переводчик был знаком по аптечному складу, из военнопленных — фельдшер, как я и указывала, работали они на складе недолго, потом были расформированы по учреждениям. Доклад свой Сакульский начал с бдительности по местам работы, о строгой ответственности и т. д. Факты нарушения, по неточным данным, имеются: вот, напр., зав Глушанской аптекой по каким-то соображениям дружила с Бычковским, бургомистром Глушанской волости. Он ушел в партизаны, взяв у нее много перевязочных пакетов, пакеты эти видел наш осведомитель. И что он заходил перед уходом, тоже видели. Все ахнули, устремив на меня взоры со страхом и недоумением. А со мной чуть не случился обморок. Но я взяла себя в руки и сказала себе: от моего здравого объяснения зависит снятие вины. Сила воли в то время, как и всегда, была велика.
Начальник района, кончив свою долгую и внушительную речь, предложил: «Кто хочет выступить?» Я попросилась первая. По сей день удивляюсь твердости голоса, связанности фактов и даже, как мне сказали, «красноречия». Медсестра Радевич, которая тогда работала в Телуше, врач Брожи Арцимович и другие потом удивлялись моему спокойствию. Начала я с того, сколько было получено мед.товаров и перевязочного материала накануне войны. Все это даже не было распаковано. И что я с семьей назавтра же ушла на поселок, и, прожив там три недели, не была в Глуше, и что мною были оставлены часть вещей в аптеке, в целях сохранности, так как все было закрыто на болты, замки. Вернувшись в поселок, обнаружила, что болты перепилены замки в дверях вырваны и все взято — был полный разгром Так судя по этому, куда и кому попало все, — населению. А я по требованию получала минимальное количество, и на каждый предмет велся строгий учет с указанием, кому и когда отпущено. Исходя из этого, откуда у меня могло появиться столько пакетов, как будто обнаруженных у Бычковского? Говорила о своей неприспособленности к тяжелым условиям жизни, а дети мои вообще неженки и т. д. Было сказано, что муж — врач, беспартийный (ими же был задан вопрос
