После рождения детей секс из моей жизни ушел. Я так боюсь своего тела, что не способна к нему притронуться или дать притронуться другому. И во мне так глубоко сидит вина, что любое удовольствие, особенно телесное, представляется мне кощунственным. Я превратилась в невероятно стыдливую даму, которую приводит в ужас сама идея об удовлетворении плоти. Лето приближается гигантскими шагами, и я страшусь его так же сильно, как оно меня будет жарить. Я не хочу избавляться от многослойной одежды, не хочу наготы и чувственности, не хочу моря и мурашек по коже.

Существует Офелия, которая освобождается от одеяний, тянущих ее ко дну, Офелия, спокойно показывающая свое тело. Ничего общего с прочно укоренившейся в нашем воображении томной Офелией прерафаэлита Джона Эверетта Милле, той, что приоткрыла рот в вечном молчании и протянула руки, покорно встречая судьбу. Офелия моей мечты побеждает смерть и идет по воде, и я решила, что она будет мне примером в надвигающемся летнем сезоне. Она плывет, вырывается на поверхность, возвышается над ней. В ней есть не только свет, но и тень, однако моя новая героиня готова уживаться с ними обоими.

* * *

Думаю, моя мама пострадала от многих вещей, из-за которых женщин подозревают в близости к царству безумия. Она развелась, когда мне было всего два года, а моей сестре четыре. Отец к тому времени давно состоял в связи с коллегой. Он влюбился в нее, но от нас не уходил. Маме самой пришлось его к этому подтолкнуть, хотя она его еще любила. После их разрыва нас воспитывала мама, и только каждые вторые выходные у нее случалась передышка от дочерей, требовавших постоянного внимания. На нее свалилось мое дерматологическое заболевание в шесть лет и подростковые психологические проблемы сестры, из-за которых та заперлась в комнате на год. И хотя семья моей маме помогала, ее самоотверженная спина всё равно ежедневно несла тысячу грузов.

У нее была стабильная административная работа и зарплата, на которую получалось достойно жить, но финансы ее беспокоили, особенно в отношении нашей безопасности, если ее больше не окажется рядом. Как-то она показала мне папку с собственноручно выведенной торжественной надписью: «Открыть в случае болезни или смерти». Я ответила, что не желаю ничего знать, мне становится тревожно. Она настояла: «Ты должна хотя бы запомнить, где это лежит». Услышав, что за ней закрылась входная дверь, я открыла папку. Там лежали медицинское завещание, в котором она просила эвтаназию, если у нее угаснет сознание или состояние будет связано с болями, и полис страхования жизни, где выгодоприобретателями значились мы с сестрой. Я знаю, маму преследовали мысли о том, что будет с нами, если ее не станет. Впрочем, они преследуют ее до сих пор.

Олимпия де Гуж осмелилась во времена Французской революции потребовать, чтобы право на свободу, равенство и братство начало распространяться и на женщин. Она написала «Декларацию прав женщины и гражданки», выступала с амвонов и публиковала тексты жгучего политического содержания. Ее приговорили к гильотине. Накануне казни она отослала последнее письмо сыну, вплетя в пламенные строки совершенно банальную информацию: напомнила, что заложила часы и драгоценности в ломбард и что теперь он может их забрать. Моя мама поступила бы так же, стоя на эшафоте, в разгар революции, будучи жертвой вопиющей исторической несправедливости. Переживая о том, есть ли у ее дочерей чем сегодня поужинать, она попросила бы палача нам передать, что под зеркалом в комнате лежит папка с конвертом, а в ней страховка, и мы можем ни о чем не беспокоиться.

Несмотря на препятствия и заботы, мама всегда сохраняла изумительную ясность ума, которую я, к сожалению, не унаследовала. Она поддалась хаосу всего раз в жизни, когда мы были очень маленькие. Много лет спустя она мне рассказала, как это случилось. И ведь даже безумие у нее оказалось прекрасное, поэтичное, наивное. В течение пары недель ее преследовала идея фикс: ей казалось, что луна вот-вот упадет. И мама очень страдала по вечерам, когда предмет ее страхов выкатывался на небо. От его присутствия и, соответственно, риска падения ей не удавалось спрятаться. Она довольно быстро вышла из этого состояния, причем, я бы сказала, почти без последствий.

Я не представляю жизни без мамы, несмотря на то что съехала из дома в юном возрасте и жила в разных городах за сотни километров от нее. Но когда я нервничаю, когда мне тревожно, я всё равно припадаю к ней на грудь, на которой уже не помещаюсь, а мама гладит меня по волосам и застит мне глаза дымом своей вечно зажженной сигареты. Думаю, я совсем не та поддержка, которая нужна ей в старости; напротив, я остаюсь вечным источником беспокойства. Во время лечения от бесплодия у меня начался тиннитус, шум в ушах. Сначала раздавался легкий свист по утрам, и я списывала его на какие-то фоновые звуки, но вскоре он превратился в хор адских машин, не дававших покоя моему левому уху. После нескольких тестов отоларинголог подтвердил, что никакой проблемы в ушах нет: гул производился моим мозгом, а катализатором явился, скорее всего, какой-то стресс. Мама, которая всегда ходила со мной по врачам, тут же рассказала ему, через что я прохожу, и картинка сложилась. Ипохондрия, распоясавшаяся после родов, уже тогда подавала первые признаки жизни. Иногда безжалостные акустические кинжалы побеждали меня, и я начинала бояться, что оглохну. В такие минуты мне отчаянно нужна была мама. Я просила ее приехать или бросала пару вещей в сумку и ехала к ней. «Не умирай, пожалуйста, никогда», – говорила я ей. Можно подумать, это от нее зависит. И она со смехом отвечала: «Какая жалость! А мне ведь уже хочется».

Однажды, когда мне было за тридцать, после пьяной ночи с незнакомцем я тревожно спала в его постели. Он лежал рядом. Мне приснился кошмар, которого я совершенно не помню, и я проснулась, громко зовя: «Мама! Мама!» Иногда я думаю об этом, и мне становится и смешно, и стыдно: не представляю, что тогда подумал мужчина, чье лицо уже стерлось из памяти. Больше мы с ним не встречались.

* * *

Когда я была подростком, мои родители, закоренелые атеисты, невозмутимо