Мимо жизни – это значит теперь мимо стройки.
Дизель был камертоном Сибири тех лет. «От ствола к стволу идут пильщики Анатолий Шевчук, Дмитрий Макаренко, Константин Мирошников, Иван Сморкалов. Стучит дизель, поют электропилы, и нет-нет да ухнет вдруг покорённая лесина. Этими звуками живёт и дышит сейчас тайга». «…На вершину диабазовой твердыни взошли люди. Они подняли флаг строительства третьей на Ангаре колоссальной Усть-Илимской ГЭС. Знаменосцы, колумбы Толстого мыса…» И ни нотки горечи, которой наполнено распутинское «Прощание с Матёрой», – об оборотной стороне строительства того же Ангарского каскада ГЭС, о затопленных деревнях, об ушедшем образе жизни. Распутин заметил: «Командированные пишут о Сибири как о строительной площадке… а сибиряки пишут о ней как о родине… Тон командированного: давай, давай!.. Тон сибиряка: осторожно!» Надо сказать, что в ранних этих очерках Вампилов-журналист пишет скорее как «командированный»: «…Янтарные мозоли на руках парней, губы, пахнущие ветром и жаркие от нераздельной любви, спины, глянцевеющие от силы и пота, наконец, одиночество… Усть-Илим жаждет любви. Жаждет нежности. Мужество там прописано».
Писал он, впрочем, не только о грандиозных сибирских стройках, но и о маленьких людях – сторожах, пьяницах, грабителях, графоманах… В фельетонах бичевал то хамоватого фельдшера скорой помощи, то «математику разгильдяйства», то текучесть кадров, то капитана ГАИ Богачука…
…Большой интерес у меня определился к тому, что принято называть бытовой стороной жизни, бытом.
Журналистика – один из корней вампиловской драмы. «…Он сказал, что по сути никакой он не драматург, а журналист, ибо для него важнее всего жизненный факт… Я сказал, что в таком случае можно считать журналистами и Шекспира, и Бальзака, и Толстого, и Чехова», – вспоминал Геннадий Николаев.
Какие-то детали, запомнившиеся моменты позже войдут в пьесы, насытят драматургическое пространство плотью жизненной конкретики. Допустим, в 1963 году журналист Вампилов написал производственный критический очерк о реконструированном цехе Хайтинского фарфорового завода (ныне не существующего), а несколько лет спустя герой «Утиной охоты» Зилов будет вдохновенно врать жене: «Знаешь, где я был?.. Представь себе, в Свирске. Вчера после обеда – бах! Садись – поезжай. Куда? На фарфоровый завод. Зачем? Грандиозное событие: реконструировали цех. Изучить, обобщить, информировать научный мир. О чём? Заводик-то – ха! Промартель. Гиблое дело. Тоска…»
Наша журналистика – проституция с благородной целью.
В 1961 году Восточно-Сибирское книжное издательство выпустило первую книгу Вампилова «Стечение обстоятельств» под уже известным нам псевдонимом А. Санин. Книгу (скорее книжечку – всего полсотни страничек[22]) составили девять юморесок. Критик Владимир Лакшин позже говорил, что первые, «разминочные» произведения Вампилова отмечены «художническим простодушием», не содержат ни «глубин мысли», ни «общественного содержания». Хотя он же указывал на «по-чеховски тонкие сценки». Один из товарищей вспоминал, что сам Вампилов отзывался о книжке небрежно: «Так, сборник провинциальных анекдотов». С другой стороны, теперь-то мы знаем, что «Провинциальные анекдоты» Вампилова – куда больше, чем просто анекдот. Так или иначе, но драма Вампилова выросла и отсюда тоже, из этих вроде бы непритязательных юморесок и рассказцев.
«Вроде бы» – потому что тексты, составившие первую книжку Вампилова, весьма далеки и от «разминочности», и от «художнического простодушия»[23]. Если не знать, что это дебютный сборник совсем ещё молодого писателя, то «Стечение обстоятельств» производит впечатление книги, созданной опытным литератором, владеющим секретами своего ремесла, наделённым редким даром предельно точного и лаконичного высказывания, а самое главное – полностью лишённым рудиментов юношески наивного и оптимистически восторженного отношения к окружающему миру. Что касается упрёков в недостаточной «глубине мысли» и отсутствии «общественного содержания», то согласиться с ними, по нашему мнению, нельзя. Как справедливо заметил Вампилов в эссе о любимом писателе, «О. Генри не обязан быть ни Свифтом, ни Бальзаком». Не нужно требовать от юмористических сценок мыслительного напряжения гегелевского масштаба или бросающейся в глаза метафизичности. Да и «общественное содержание» в ранней новеллистике Вампилова, конечно, есть, достаточно перечитать рассказ «Успех», целиком построенный на несовпадении двух этических систем: официальной, нашедшей каноническое воплощение в «Моральном кодексе строителя коммунизма» (получившем, кстати, статус документа в год выхода «Стечения обстоятельств»), и неофициальной, зато по-настоящему господствующей и подчиняющей отношения большинства советских людей закону «взаимной… выгоды» (и той и другой системе Вампилов, безусловно, предпочитал библейские десять заповедей).
Любой вампиловский рассказ, по нашему мнению, заслуживает подробного литературоведческого разбора. Такие разборы нашли своё место в упоминавшейся книге Елены Стрельцовой «Плен утиной охоты». В них, правда, наряду с тонкими наблюдениями можно обнаружить и чрезвычайно странные суждения. Например, автор «Плена…» почему-то убеждена, что Оленька Белянина, героиня рассказа «Финский нож и персидская сирень», по отношению к вору-рецидивисту, неудачно пытавшемуся её ограбить, должна была испытывать не «страх» и «осуждение», а желание как можно быстрее заняться его перевоспитанием. Но поскольку такого желания у неё не возникает, проштрафившейся Оленьке выносится суровый приговор, заставляющий вспомнить популярные в 1920-е годы суды над литературными персонажами[24]: «Сквозь романтическую дымку, которая окутывает Оленьку, проступают чёрствость и нравственная глухота эгоистичной молодой особы. Страх за собственное благополучие. Полная неспособность почувствовать боль другого». Будь Оленька в составе молодёжной бригады часового завода, которая в фильме Ролана Быкова «Семь нянек» (1962) занимается нравственной перековкой юного правонарушителя Афанасия Полосухина, ей можно было бы поставить в вину нежелание идти по стопам Макаренко, но «Финский нож…» посвящён не успешным педагогическим экспериментам, а трагедии человека, чья жизнь очень далека от праведности, а совесть отмерла ещё не полностью. То, что в глазах Оленьки Беляниной он видит «страх, осуждение, презрение», становится предвестием его суда над самим собой, так как взгляд этот ещё несколько минут назад принадлежал человеку, «смотревшему на него весело и с любопытством». Однако в глазах такой типично «тургеневской девушки», как Оленька Белянина, безымянный преступный герой «Финского ножа…» созерцает, если вдуматься, не смену её внутренних состояний, а разные сценарии собственной жизни. Возможность их наглядного сравнения имеет куда больший (пере)воспитательный эффект, чем наставительные речи, трудотерапия или плакатная ежесекундная готовность взять на поруки первого попавшегося жулика со стажем.
Безосновательное «очернение» Оленьки Беляниной зеркально отражается в не менее странном «обелении» Катеньки Иголкиной – героини рассказа, давшего название дебютному сборнику. Эта явно недалёкая девица, нигде не работающая, дважды побывавшая замужем и мечтающая как о новом спутнике жизни, так и о волшебных средствах, задерживающих уходящую молодость, в интерпретации Стрельцовой оказывается наделённой «заветными мечтами, работоспособностью, умением думать».
Но, как уже было сказано, «Плен утиной охоты» – книга вовсе не проходная, а приближающая нас к пониманию истоков и закономерностей вампиловского творчества. Именно в ней,
