Не теряя времени даром, я занялась утренними делами: оделась, сходила в туалет, поискала, чем бы позавтракать. В животе урчало, и я вспомнила, что почти не ела с вечера: у Додо мы поужинали только тостами. Додо даже назвала вчерашний жвачный вторник худшим из всех, но мы напомнили ей про брау-ни, после которых маме пришлось идти к зубному.

Я вытряхнула в миску остатки хлопьев: на дне коробки оставалось только немного крошек. Залила их молоком и съела вприкуску с бананом, недолго скучавшим в вазочке с фруктами.

В доме царила тишина. Так непривычно без постоянно хлопочущей по хозяйству мамы! А сегодня никакого шума, кроме звука моих шагов. Будить маму я не хотела, поэтому телевизор включать не стала.

Я собралась в школу и почти вышла за дверь, когда меня охватило беспокойство: до меня дошло, что до сих пор у соседей за стенкой тоже было неожиданно тихо. Как раз в это время мы часто слышали, как пищит или плачет Марио.

Но сегодня он молчал. Да и никаких звуков не доносится, хотя обычно прорывались крики Сэми, вопли Дениз или голос Тио.

В любом случае даже после того, как я вышла из дома и спустилась на лифте на первый этаж, мне так и не показалось странным, что вокруг ни души. В лифте я ехала одна и, незаметно для себя самой, начала напевать песню, которую мы разучивали для «Звездочка, зажгись!». И сразу же вспомнила, как стояла на сцене перед Тио. Но в спускающемся лифте петь как будто было безопаснее, чем на сцене, – едешь себе, спрятанная и защищенная внутри металлической коробки. Никто не может услышать, а если лифт на каком-то этаже начнет останавливаться, я успею замолчать. С каждым вдохом я звучала все громче, наполняя легкие, чтобы добраться до нужных нот. Я запела так громко, что лифт чуть не задрожал от моего голоса. В теле появилась легкость, плечи расправились, и даже привычная сутулость куда-то пропала. Я осмелилась выпрямиться во весь рост.

Как же было здорово забыть про все тревоги и просто позволить себе петь! Мне начало казаться, что все, о чем я переживала, как-нибудь разрешится. Мы позаботимся о Додо, я смогу помириться с Лейлой и выясню, что произошло между мной и Тио… и на этом месте мои размышления застопорились.

У меня не получится исправить отношения с Тио. Я даже не знаю, с чего начать. Живот снова скрутило от одной мысли, что в школе придется встретиться лицом к лицу с Тио и остальными одноклассниками. После происшествия с Додо вчера вечером я совсем забыла о том, что́ мне предстоит в школе.

Я решила продолжать петь, пока лифт спускался, – чтобы отвлечься от мыслей и придать себе уверенности. Казалось, что чем громче я пою, тем смелее себя чувствую. «Но только если меня никто не слышит», – напомнила я сама себе.

Когда лифт приблизился к первому этажу, я убавила громкость до шепота. И снова ссутулилась, хотя все еще чувствовала некоторую легкость внутри.

Наверное, у меня на лице появилась едва заметная улыбка. Я решила сразу все прояснить с Тио и всеми остальными. Мне и в голову не приходило, что в мире творится что-то неладное.

Среда

08:11

Возле двери подъезда я вспомнила, как вчера вечером мы с мамой вернулись от Додо. Мы оставили ее завернутой в одеяло на диване, но потом, когда она позвонила, то, по словам мамы, была уже на работе. Интересно, а где Додо сейчас?

Решительно толкнув дверь, я вышла на улицу. Меня обдало холодным воздухом. Как здорово, что я надела пальто, шарф и шапку! И это была последняя нормальная мысль, потому что, едва сделав пару шагов, я резко затормозила.

Словно лбом наткнулась на невидимую стену.

Тишина.

Вокруг было слишком тихо. Не в том смысле, что на улице было не так оживленно, как обычно, а в смысле, что царила полная тишина. Вообще ни звука.

Ни проезжающих машин. Ни сигналящих автобусов. Ни мчащихся мимо велосипедистов.

Ни резких или мелодичных голосов людей. Ни лая собак. Ни доносящейся откуда-нибудь музыки.

Ни единого звука.

Ничего не было слышно, потому что, кроме меня, на улице не было никого.

Двери обычно освещенных и уже приветствующих первых покупателей магазинов застыли без движения. Витрины магазинов закрывали металлические ставни. Они выстроились в унылую шеренгу серых прямоугольников. Задрав голову, я разглядывала окна в ближайшем доме, но все шторы были задернуты.

А еще мне в глаза бросились детали, которых я раньше не замечала: огромная куча картона на тротуаре на другой стороне улицы; фонари, согнутые над дорогой, как огромные руки; висящие провода, похожие на паутину.

Сегодня утром солнце светило мягко, почти как в тумане. Ночью подморозило, и тротуар поблескивал льдинками, а травинки на газончике возле нашего дома покрывал иней.

Залюбовавшись этой красотой, я почему-то еще сильнее ощутила, что в нашем мире что-то сломалось. Звучит дико, но я единственный человек на земле, который может видеть сверкающие бриллианты изморози на траве.

Так быть не должно! Не может быть, чтобы осталась только я!

Меня словно поглотило громадное облако одиночества. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой крошечной.

– Эй! – крикнула я в тишину. – Тут есть кто-нибудь?

В горле вдруг запершило, и я попробовала повысить голос:

– Эй! Кто-нибудь!

Постояла, прислушиваясь в ожидании хоть какого-то ответа. Но вокруг – мертвая тишина. Я потрясла головой, чтобы стряхнуть наваждение, и внимательно всмотрелась в улицу в поисках признаков жизни.

«Не может быть, чтобы осталась только я, – твердила я себе. – Наверняка есть и другие люди. Просто я попала в неудачный момент, сейчас мимо проедет автобус, и день продолжится дальше, как обычно».

Я изо всех сил напрягала слух, пытаясь различить привычные звуки улицы, но их не было. Однако, продолжая прислушиваться, я поняла, что тишина была не совсем полная. Я слышала то, на что раньше и не думала обращать внимание.

Листья шуршали на ветру. Воздух двигался вокруг меня, словно живой: туда, сюда, пролетал между деревьями, метался по кругу. Шуршание листьев напомнило шум морской волны – как будто толща воды надвигалась