«Неудивительно, — мысленно фыркнула я. — Какой идиот, спрашивается, будет держать на полочке яд? Особенно после того, как отравил человека?»

— А каким конкретно ядом отравили Иллариона Максимова? И кстати, вы не знаете, яд действительно был в чае или Максимова отравили позднее, например? — спросила я.

— Не знаю ответов ни на один из ваших вопросов. Что за яд — мне никто не говорил. По поводу того, что яд в чае, слухи ходили среди моих коллег. Но за достоверность не ручаюсь. Может, в чае, может, и нет. Я вообще об этой истории знаю только то, о чем на радиостанции болтают. Да, к нам приходили из полиции. Расспрашивали всех, выясняли, чем занимался Максимов на работе. Сами понимаете, на наши вопросы сотрудники полиции не отвечали. С чего они решили, что отравили Иллариона на работе, я не знаю.

— Так, а когда полиция начала допрашивать сотрудников радиостанции? — задала я следующий вопрос.

— Когда они закончили разбираться с рестораном.

— И кого конкретно подвергли допросу? — уточнила я.

— Кажется, всех. Но в первую очередь тех, у кого больше всего с ним возникало инцидентов. Кто мог затаить на него злость и обиду и в конечном итоге вот так отомстить, понимаете?

— Понимаю. Скажите, а вас, Мирослава, полиция допрашивала по времени дольше остальных или примерно столько же? — спросила я.

— Мм… не могу сказать точно. Может быть, и не дольше, но мне показалось, что времени прошло довольно много. Может быть, потому, что у меня ведь были с Максимовым довольно напряженные отношения, и это еще мягко сказано. А вообще-то полицейские пробыли у нас долго и расспрашивали со всеми подробностями.

— Мирослава, припомните, какие именно вопросы вам задавала полиция, — попросила я Лаврентьеву.

— Вот эти самые вопросы и задавали: какие у Иллариона Максимова были отношения с коллегами. Допрос они начали именно с этого.

— И что вы отвечали? — продолжала спрашивать я.

— Я сказала, что его не переносили буквально все сотрудники радиостанции за придирки по каждому пустяку. Рассказала я также и о том, что Илларион был мелочным, конфликтным, мстительным и просто мерзким типом. Да, еще я сказала о том, что Илларион систематически домогался девушек на радиостанции, угрожая увольнением.

— А себя вы упомянули в связи с домогательствами и угрозами? — уточнила я.

— Да, конечно. Мне пришлось это сделать, Татьяна Александровна. В противном случае полицейские все равно докопались бы до этой темы. Ведь многие наши сотрудники слышали наши с ним диалоги, да и вообще были в курсе, — сказала Мирослава.

— А такую деталь, как противостояние Иллариона Максимова и Михаила Кузнецова при утверждении вашей кандидатуры на вакантную должность в связи с гибелью Екатерины Гребенкиной, вы упоминали? — спросила я.

— Ну да, конечно. Ведь об этом тоже все знали. Если бы я промолчала, это бы расценили как сокрытие важного факта, — ответила Мирослава.

— Вы поступили правильно, Мирослава, — заметила я.

— А я считаю, что ты, Мира, должна была сказать мне о том, что в этой эпопее за вакантную должность разгорелись такие шекспировские страсти! — сказал до сих пор молчавший Константин Вышнепольский.

— И когда я должна была это сделать? — девушка посмотрела на жениха. — В какой момент? Когда Илларион Максимов стал преследовать меня своим навязчивым вниманием? Когда я прямым текстом сказала ему, чтобы он оставил меня в покое? Или же когда он с пеной у рта доказывал Михаилу мою несостоятельность в должности, которая освободилась?

Константин Вышнепольский не знал, что ответить.

— Но ведь ты, Мирочка, стала практически главной подозреваемой, — мягко сказал он и взял девушку за руку. В принципе, я с ним была согласна. Я бы тоже пришла к аналогичным выводам. Девице мешают строить карьеру на радиостанции — она избавляется от помех.

— Костя, но ты пойми, что в те моменты, когда все это происходило, я просто не догадывалась, я не могла себе представить, что ситуация может так обернуться. Я думала, я надеялась, что это просто неприятные эпизоды, которые можно оставить в прошлом и забыть. Но потом, когда погиб Илларион Максимов и когда полиция начала подозревать меня, только тогда я поняла, вернее, представила, как это может выглядеть со стороны. Кроме того, ведь в тот день, когда все это произошло — я имею в виду яд в чашке Иллариона, в студии радиостанции было много коллег и среди них были и те, кто открыто ненавидел Иллариона за его несносный характер. Я ведь уже неоднократно говорила, что Максимов умел вызывать неприязнь, и я была не единственная в этом списке. Многие сотрудники могли иметь мотив, чтобы избавиться от него. В конце концов, были и женщины из числа сотрудников, которые ранее у нас работали и которые отказали Иллариону в его притязаниях. Максимов не стеснялся в способах, чтобы добиться своего, а те, кто ему отказывал, помимо угроз, получали и вполне конкретное увольнение. Причем без возможности занять аналогичную должность где-либо еще. Я знаю, что несколько девушек были в ярости, когда Максимов добился их увольнения, — сказала Мирослава.

— А вы, Мирослава, знакомы с ними? — тут же спросила я.

— Нет, лично я не знакома, ведь ранее, до гибели Елизаветы Стрункиной, я работала в другом проекте. А Илларион в то время как-то не особо часто посещал наш сегмент. Нет, я не знаю тех девушек. Кроме того, ведь Максимов почти сразу же увольнял всех, кто был им недоволен. Теперь, когда я начинаю осмысливать происходившее тогда, у меня появляются мысли, что подозревать в отравлении Максимова можно и их.

— А что, они имели доступ к радиостанции? — удивилась я.

— Да в общем-то, имели, — развела руками девушка. — У нас тот еще проходной двор. И рекламодатели ходят, и люди, кого приглашают на эфир, и вообще… Девчонки могли к своим знакомым забегать.

— Понятно. Значит, вы не можете назвать их имена и прочие координаты, верно? — решила я уточнить.

— Да, Татьяна Александровна, к сожалению, это так. Но их может знать Алевтина, наш звукорежиссер. Как я уже говорила, она всегда в курсе всех самых последних событий. Вполне возможно, что она кого-то и знает и сможет припомнить их фамилии.

— А вы в каких отношениях с этой Алевтиной? — поинтересовалась я.

— Да в нормальных, — пожала плечами Лаврентьева.

— Узнайте у нее, кто мог быть до такой степени обижен на Максимова, кого он уволил за несговорчивость, — попросила я.

На самом деле я решила сама поговорить и с этой всезнающей Алевтиной, да и с другими коллегами Мирославы Лаврентьевой. Однако если Мирослава узнает фамилии уволенных сотрудниц еще до