Был вторник начала января, и бар практически пустовал: праздники прошли, и наступило самое тоскливое, по всеобщему мнению, время года. На душе у Элены скребли кошки. Она исполнила песни в честь всех своих коллег и утраченных друзей. Ческе она посвятила песню Каэтану Велозу «Desde que o samba é samba», Буэндиа – «Моя великая ночь» Рафаэля, в память о Марьяхо с блеском спела «Как волна» Роcио Хурадо. Она не знала, с помощью какой мелодии попытаться вернуть Сарате, и решила выбрать что-нибудь итальянское, но не из репертуара Мины, больше подходившего ей самой, а из Никола ди Бари, и остановилась на «Il cuore é uno zingaro»: «Avevo una ferita in fondo al cuore, soffrivo, soffrivo. Le dissi non é niente, ma mentivo, piangevo, piangevo». «У меня была на сердце рана, я страдал, страдал. Я сказал ей, что все в порядке, я солгал, я плакал, плакал…»

На кладбище Альмудены Элене выдали прах Марьяхо в простой, ничем не украшенной урне. Зажав ее под мышкой, она снова села в такси, чтобы вернуться домой. Они проехали по улице О’Доннел и свернули на Гран-Виа. Магазины одежды напоминали людские муравейники, по тротуарам текли потоки прохожих, иностранных и местных туристов. Мелькали фирменные пакеты, кто-то делал селфи на фоне вывески «Швепс». Рождество прошло, но потребление не останавливалось ни на секунду. В воздухе витал переизбыток счастливого возбуждения, почти истерического упоения всем, что мог предложить этот город: алкоголем, едой, одеждой, обувью, театрами, кино. В какой-то момент мир изменился, по крайней мере в этой части Европы, и те вещи, о которых раньше мечтали, превратились в обретаемые по праву. По праву раз в неделю покупать новую одежду, выбирать в супермаркетах любые продукты, наслаждаться всевозможными удовольствиями. Элена вспомнила слова Гальвеса о Клане: затаившись в тени, за всем этим процветанием, он пользуется слепыми зонами системы. А мы просто не хотим его замечать. Для нас важно только то, чтобы, выйдя из дома, мы сразу могли получить удовольствие, как наркоманы, не задаваясь вопросом о том, каким путем все эти блага попадают в наши руки. Кто принуждает женщин к проституции? Кто делает так, чтобы это платье или эти фрукты, приехавшие с другого конца света, стоили так дешево? Элена повидала самые мрачные стороны жизни: женщин, плодивших детей для тех, у кого были деньги, чтобы за них заплатить. Иммигрантов, которых резали, как животных, чтобы богачи могли пересадить себе их органы и прожить еще несколько лет. Возможно, Гальвес прав: какой толк ловить и сажать в тюрьму одного Сипеени? Вся больная система действовала, словно самый страшный психопат в истории, уничтожая слабейших, позволяя горстке избранных наслаждаться праздником жизни на Гран-Виа. И как остановить то, чего никто не хочет останавливать?

По дороге домой она зашла позавтракать в «Рефра». Сейчас ей совсем не помешал бы кофе и тост с томатами, который умели готовить только Хуанито и Хуан, хозяин кафе. Последний встретил ее в зале.

– А где Хуанито?

– Сегодня у него выходной, чтобы вы поняли, насколько вольготно живется этому нахалу, несмотря на все его нытье. Вам все как обычно?

– Да, и апельсиновый сок.

– Вот это мне нравится, инспектор: гулять так гулять! Вы сорите деньгами, чтобы я мог платить зарплату своим бессовестным работникам.

Элена не знала, что именно Хуан и Хуанито добавляли в томаты, но тосты у них получались самые вкусные в городе. А может, томаты были такие же, как у всех, просто здесь она получала в придачу душевную беседу.

– Что это у вас такое, инспектор? Сумка-холодильник?

Она сама этого не заметила, но урна действительно напоминала переносной холодильник. У нее дома был похожий.

– Нет, это прах моей подруги.

– Вот тебе раз… И что вы собираетесь с ним делать? Только не оставляйте его здесь!

– Думаю рассыпать его в горах.

– Смотрите, чтобы вас не задержали. Кое-где это запрещено.

– Ну, что ж, задержат и отпустят.

Она позавтракала и пошла домой, на Пласа-Майор. Киоски рождественского базара уже разобрали. В один очень далекий день здесь у нее похитили сына, Лукаса. Она вдруг так явственно вспомнила те минуты, что боль снова стала нестерпимой. Ей захотелось увидеть Абеля, отца Лукаса и бывшего мужа, с которым прожила столько счастливых лет.

Когда они расстались, она думала, что с любовью покончено. Она искренне в это верила, да так оно и было, пока ей не встретился Сарате. Правда, это случилось не сразу. Первое время она ложилась с ним в постель не по любви, а из прихоти, из стремления доказать себе, что еще способна соблазнить молодого, самоуверенного парня, прекрасно владевшего своим атлетическим телом, парня, у которого все еще впереди, тогда как она в тот момент не чувствовала ничего, кроме боли от пережитого горя. Но постепенно она влюбилась в легко уязвимую душу этого человека, состоявшего из странной смеси жестокости и нежности. Влюбилась в его идеализм, которому поддалась и сама, мечтая освободиться от пропитавшей сердце горечи.

Элена наконец решила, чем займется. Она поедет в Уруэнью, пообедает с Абелем и его новой женой Габриэлой, а по пути найдет какое-нибудь красивое место, где развеет прах Марьяхо. Ей хотелось проделать все одной и непременно сегодня, чтобы завершить и эту главу своего существования. Потом она вернется в Мадрид, постарается найти Сарате и скажет ему, что хочет всю жизнь видеть его рядом, независимо от того, что их ждет впереди.

Какой-то незнакомец в зеленом дождевике уже в третий раз попался ей на глаза. Она видела его у дверей «Рефра», у выхода на площадь, а теперь он проходил под той же аркой, под которой она сама только что прошла. Инстинкт полицейского переборол похмелье: этот человек явно ее преследовал. Она поднялась в квартиру и взяла ключи от машины. Когда она вышла на улицу, незнакомец разглядывал витрину. Элена отправилась в гараж за «ладой», спустилась на одиннадцать ступенек и открыла дверь. Выронив ключи, она получила возможность наклониться и посмотреть назад, на лестницу. Незнакомец стоял наверху, дожидаясь подходящего момента, чтобы спуститься: Элена увидела подол его дождевика возле самых перил.

Она отставила урну с прахом Марьяхо в сторону. Клан снова был рядом.

Глава 66

Не успев выйти из комнаты Элисы, он почувствовал странное недомогание и тошноту, как будто подхватил лихорадку или сам наглотался транквилизаторов. Конечно, ни о какой