зябнул, тем не менее он оставался на своем посту. За последние четырнадцать дней Норберт снова и снова обсуждал с участниками встречи все детали, дотошно настраивал каждую мелочь. И вот теперь, когда час настал, ему оставалось лишь наблюдать.
Инкассаторский фургон подъехал точно по расписанию, пересек перекресток, плавно вырулил влево и, двигаясь задним ходом, приблизился к боковому входу банка. Когда заскрипел ручной тормоз, тяжелая дверь отворилась и на рампе появилась госпожа Глински. Для защиты от ноябрьской стужи она накинула жакет, и Хайнлайн, заметив ее туфли без каблуков, едва заметно улыбнулся. Когда-то он позволил себе намекнуть, что шпильки, столь любимые ею, могут легко застрять между металлическими прутьями анодированной решетки – тем более в такую сырую погоду. Она тогда с возмущением нахмурилась и покачала головой, но, как оказалось, к его совету все же прислушалась.
Затопек выпрыгнул из фургона, распахнул задние створки и водрузил ящики на рампу, а его напарник на пассажирском сиденье открыл ланчбокс и откусил от бутерброда с колбасой. Как и когда-то Никлас Роттман, он не имел ни малейшего понятия о происходящем. Как они и договорились, госпожа Глински, как подобает респектабельной банковской служащей, благоразумно воздержалась от курения в присутствии простого охранника, свысока ответила на приветствие Затопека и скрылась с ним в здании банка.
Хайнлайн нервно покачивал ногой, словно метроном своей стрелкой, желая ускорить время. Все, что должно было произойти в эти несколько минут за толстыми стенами, составляло краеугольный камень предприятия, которому предстояло либо лечь в основу их замысла, либо рассыпаться в прах. Достигнутое соглашение предусматривало строгое равенство: доли следовало делить поровну, на четверых, справедливо и без уловок. Но и обязанности Затопека с госпожой Глински, пусть менее зримые, были не менее существенны и занимали отнюдь не последнее место. Все зиждилось на взаимной скрытой точности, как часовой механизм, в котором каждая шестеренка, даже самая крошечная, необходима для точного хода.
Уже более десяти лет госпожа Глински служила в банке – здесь прошла ее учеба, и здесь же, после окончания, она была оставлена на важном посту. Как и в других банковских учреждениях, тут регулярно изымались из обращения старые и изношенные купюры, чтобы заменить их новыми. Все происходило в строгом соответствии с предписаниями: банкноты проверялись на подлинность, многократно пересчитывались, перевязывались в пачки, укладывались в серые пластиковые контейнеры и на специальной тележке подготавливались к вывозу. Вся процедура разыгрывалась за пределами доступа посторонних, в защищенной зоне: Удо Затопек проходил одну шлюзовую преграду за другой, и даже госпожа Глински, несмотря на допуск, была вынуждена подчиниться формальностям, прежде чем оба оказывались в глухом, лишенном окон помещении. Там под молчаливым светом люминесцентных ламп они перекладывали содержимое тележки в транспортные ящики.
Никто и помыслить не мог, что эти ящики окажутся не пустыми, как предписывалось инструкцией, – напротив, они уже были полны. Благодаря педантичной работе Марвина качество вложенного значительно возросло: купюры, разумеется, не выдержали бы внимательного анализа в самой банковской системе, но в том-то и дело, что этого не требовалось: фальшивые деньги оставались в ящиках, которые госпожа Глински лишь тщательно опломбировала и запечатала, тогда как настоящие деньги на тележке оставались нетронутыми.
Взгляд Хайнлайна невольно скользнул к часам над закусочной. Если все шло по задуманному сценарию – а он в этом почти не сомневался, – то его деловые партнеры уже покинули изолированный зал, прошли процедуру оформления стандартных формуляров и вновь, преодолевая одну за другой охраняемые перегородки, двигались в обратном направлении. Так оно и было.
Спустя считаные минуты боковая дверь отворилась и госпожа Глински, щурясь от белесого света, показалась на пороге. Позади нее, с невозмутимым лицом, тяжелой походкой, следовал Затопек – в его руках находились два тех самых ящика, содержимое которых осталось прежним, но деньги внутри официально считались подлинными, а помещение за толстыми стенами – официально пустым.
Мусоровоз, со вздохом гидравлики и скрипом тяжелых тормозов, замер у самого бордюра, заслонив от Хайнлайна обзор. Он сдержал естественное желание вытянуть шею, прижал ладони к подмышкам, чтобы согреть их, и устремил взгляд в нависший над ним молочно-свинцовый ноябрьский небосвод. В это мгновение над площадью разнесся сухой металлический удар – за кормой инкассаторского фургона с лязгом захлопнулись бронированные двери.
Высокотехнологичная система безопасности банка была рассчитана на то, чтобы предупредить кражу и несанкционированное проникновение. Ни того, ни другого не произошло – напротив, ни один разумный человек не мог бы предположить, что деньги все еще находятся в банке.
Мусоровоз прогрохотал мимо. Хайнлайн метнул взгляд влево: Затопек как раз взбирался в кабину бронированного фургона, а госпожа Глински, бесстрастная и сосредоточенная, вновь удалилась к своим обязанностям.
«Что ушло, того не хватятся», – подумал Норберт. Если теперь она, пройдя через шлюзы, войдет в безоконное помещение и вскоре выкатит оттуда тележку обратно в коридор, никто не обратит внимания на пачки принтерной бумаги, лежащие поверх купюр в казавшихся пустыми серых ящиках, надежно скрывая их от любопытных глаз.
Как добросовестная и опытная сотрудница, госпожа Глински действовала быстро и использовала удобный случай, чтобы по пути пополнить запасы бумаги в одной из копировальных комнат. Комната эта уже почти не использовалась, но когда госпожа Глински выкатывала тележку обратно в коридор, стопка у пожелтевшей стены между двумя допотопными копировальными аппаратами заметно увеличивалась парой ничем не примечательных пачек, а ящики на тележке в действительности оказывались пустыми.
Когда Затопек завел мотор, прошло ровно тридцать две минуты. Госпоже Глински не требовалось напоминать о важности ее миссии, но Затопек был человеком куда проще, и Хайнлайн не преминул несколько раз внушать ему, что на работе ни в коем случае нельзя давать повод для упреков – увольнение означало бы конец для всего предприятия. Еще накануне вечером Норберт обратил внимание на жирное пятно на его галстуке, и теперь можно было рассчитывать, что хотя бы униформа Затопека будет в надлежащем состоянии.
Грузный инкассаторский фургон выплюнул в утренний холод сизую дизельную отрыжку, нехотя влился в лениво текущий поток машин и вскоре скрылся за городскими кварталами. Затопеку предстоял долгий путь: регламент категорически запрещал любые остановки на маршруте до Бундесбанка. Термос с колумбийским кофе Хайнлайн всучил Затопеку почти насильно, словно предчувствуя утомительное однообразие пути. От угощения же тот отказался с презрительной усмешкой: вместо изысканного паштета его сердце отдавало предпочтение жирным бургерам, которые он, если операция увенчается успехом, запихнет в себя под аккомпанемент липкой шипучей колы на какой-нибудь обшарпанной придорожной заправке.
* * *
И в самом деле, иного ожидать не приходилось. Даже в строгой и педантичной франкфуртской
