— Фотографию.

— Плоско и бесчувственно. Только живопись!

Мы прошли, вероятно, жилой отсек. Две узкие тахты, покрытые махровыми попонками. Над одной, видимо над мужской, картина раскоряченной дамы почти без лица; лицо и верно ни к чему, поскольку главным были ослепительные колени, бедра, и таинственный мрак меж ними. Над женской тахтой висела небольшая акварелька — ромашки на длинных стеблях, похожие на голенастых девочек-подростков. Из-под тахты выглядывали, как два котенка, тапочки с меховой опушкой, а в изголовье лежала дамская сумочка.

Мы оказались в небольшой комнатке-отсеке, посреди которой стоял полированный широченный пень. Не иначе как от баобаба. Кофейник, чашки, бокалы, бутылка коньяка.

— Сергей Георгиевич, не откажетесь преломить хлеб? В смысле, по рюмочке?

Я не отказался, потому что одолевала усталость. Отпив половину, похвалил:

— Отменный коньяк.

— Французский.

— Наверное, дорогой? — бестактно спросил я.

— Могу себе позволить. Я художник модный.

— Анатолий Захарович, модный и талантливый — синонимы?

— Отнюдь. Сейчас полно мальчишей, продающих свои творения иностранцам по триста долларов. Десятками картин, поштучно.

— Наверное, стать современным Ван-Гогом трудно?

— А я бы и не хотел. За свою жизнь продать единственную картину за четыреста франков… Да и то, когда находился в сумасшедшем доме.

— Но в 1987 году на аукционе «Сотбис» его картину «Ирисы» продали за пятьдесят миллионов долларов.

— А какой смысл быть знаменитым после смерти?

— Анатолий Захарович, вашу мысль легко довести до абсурда.

— Я и доведу: поскольку человек смертен, то ничего на земле не имеет смысла.

Художник был одет иначе, чем в музее. Ничего красного. Какая-то серая поддевка, подпоясанная шнурком, и штаны неохватно-свободного размера. Борода лежит причесанно на груди, как волосяная лопата. А красное-то есть: шнурок на поддевке и коньячный оттенок глаз.

Он налил по второй порции:

— Сергей Георгиевич, хочу выпить за вас.

— Ну почему за меня?..

— За человека, который чувствует искусство.

— Как это определили?

— Вас поразил портрет Моны Лизы, моей, разумеется.

— Да, работа бесподобная.

— Знаете, одной даме от этого портрета стало плохо.

— Допускаю, страдания женщины переданы почти сверхъестественно.

Мы выпили. Я хотел согнать усталость, но она, усталость, похоже, объединилась с коньяком и двинулась к затылку с новой силой, поторапливая меня. Я же хотел глянуть на женщину…

— Анатолий Захарович, а где оригинал?

— Какой оригинал?

— Сама Мона Лиза.

— Елизавета Монина? — поскучнел он. — Нет ее.

— Скоро придет?

— Не придет.

— Почему же?

— Ушла.

— Все-таки вернется?

Я понимал, что неприлично дотошен, но хотелось сравнить лицо с портретом. Многие полагают, что следователь главным образом подбирает преступнику статью из уголовного кодекса. Нет, следователь — это психолог. Ну, и по статье привлекает.

— Сергей Георгиевич, Лизетта ушла две недели назад.

— Ушла… домой?

— Здесь ее дом.

— По месту работы справлялись?

— Здесь ее место работы — моя натурщица.

Он раздраженно затеребил на животе красный шнурок. С расспросами я перегнул, но привычка расспрашивать шла от привычки допрашивать.

— Вернется, — утешил я.

— Нет, забрала свой чемодан.

Художник по-детски шмыгнул комковатым носом. По глазам я не смог определить, обижен ли он на свою Лизу или злость его распирает. Хотелось расспросить или просто затеять разговор с человеком интересной специальности; хотелось пошататься по мастерской, разглядывая картины и наброски… Но усталость тяжелила сознание. Я поблагодарил за прием. Он радушно сказал:

— Надеюсь на второй, более продолжительный визит.

Я не удержался от зудежа, именуемого любопытством:

— Анатолий Захарович, вы ее любите?

— Сергей Георгиевич, а что такое — любить?

Я не ответил, поскольку задал вопрос первым. Тогда ответил художник:

— Любовь — это нарядно оформленный секс.

7

О годах человека судят по лицу, но у старости много признаков. Один из них особенно раздражал Марию Гавриловну: ее перестали слушаться вещи. Выскальзывали из рук, путались под ногами, не стояли и не лежали. Что вещи — люди не слушались и не слушали. Вчера она звонила в «Скорую помощь» и, как положено, сообщила свой возраст: семьдесят пять лет. Там рассмеялись и положили трубку.

Мария Гавриловна перестала понимать нравственное состояние общества. Без конца говорили и писали о правах человека… И в то же время газеты в объявлениях, зовущих на работу, предупреждали о возрасте: только до тридцати или до сорока. Разве это не ущемление прав человека? Молодым уступают, помогают, обещают… Потому что у молодых есть право на жизнь. А у стариков только право на смерть, да и того, в сущности, нет. Если вдуматься: многие старухи копят деньги на свои похороны… Не надеются, что молодое поколение их похоронит?

Мария Гавриловна пошла вдоль стены с картинами небольших размеров. Портреты, эскизы, наброски, пейзажи… Натюрморты… Покойный муж собирал всю жизнь, а она уже начала потихоньку распродавать. Жалко.

Кроме этой. Какая-то жутковато-кровавая сцена мексиканской художницы Фриды Кало. Откуда картина у мужа? Или копия? Разве можно это держать в квартире? Не купят. Муж рассказывал, что эта Фрида Кало была любовницей Троцкого. Ее полотна с черепами и скелетами висят в Лувре — значит, и эта картина найдет покупателя. Дело не в Лувре, а в дикой моде на все безобразное. В книгах матерщина, в кино драки и кровь, юмор только о сексе… Среди артисток нет миленьких девушек, а больше нахально-разбитные; среди артистов нет красивых благородных лиц, а какие-то мордатые, свирепые, бритоголовые…

Звонил телефон. Она сняла трубку и услышала деловитый мужской голос:

— Здравствуйте, Мария Гавриловна. Вас беспокоит атташе по культурным связям японского консульства.

— Да, слушаю, — не так удивилась, как чего-то испугалась пожилая женщина.

— Нам известно, что у вас есть картина Репина «Русалка». Так?

— Нет, не картина, а эскиз к его известной картине «Садко у подводного царя». Если только не ошибаюсь в названии…

— Мария Гавриловна, — перебил атташе, — у нас к вам оригинальная просьба. Приезжает один из родственников императора и хочет взглянуть на эскиз.

— Я не против, покажу…

— Мария Гавриловна, родственнику микадо не пристало ездить по квартирам.

— А как же?

— Эскиз вы отправите на два-три дня в японское консульство.

— Господь с вами, по телефонному звонку, ценную вещь…

Ей показалось, что он удивился ее ответу. Видимо, начальник — атташе. Помолчав, он заговорил с долей раздражения:

— Госпожа Лариохина, вы так себя ведете, словно я требую вернуть один из наших японских островов.

— Дать картину без всяких документов…

— Почему без документов? Будет бумага с официальной просьбой, оставим расписку и заплатим по сто долларов за каждый день.

— Картину мне самой везти?

— Зачем же? Через два часа приедет женщина из нашего консульства.

— Как я узнаю, что от вас?