Ноги остановились сами. У портрета женщины… Их много, портретов женщин, но что в этом? Подпись. «Мона Лиза». Нет, дело не в названии картины…

Над бровями две угловатые морщины. В уголках глаз «гусиные лапки», а в уголках рта морщины, направленные вниз. Горькая складка у рта… Нависшие веки делали глаза усталыми. Или женщина плакала?

— Да она в маске, — вырвалось у меня.

— С чего вы взяли? — буркнул стоявший рядом мужчина с бородой.

— Психомоторика измеряется долями секунды. Значит, женщина находилась в таком состоянии часами. Это же невозможно.

— Профессиональная натурщица.

— У нее ведь дрожат губы…

— А вы присмотритесь к глазам.

— Что «глаза»? — присмотрелся я.

— Серые. Люди с таким цветом глаз решительны, но беспомощны.

Мои знания о глазах пополнились. Только как этот бородач разглядел беспомощность в сером цвете? Бородач решил просветить меня дальше:

— Сеченов утверждал, что любая психическая деятельность выражается в мышечном движении.

— Я не согласен.

— С Сеченовым?

— Мысль — это психическая деятельность? А интуиция? Разве они мышцами фиксируются?

— А что вы скажете о художнике?

— Оригинальный талант.

Бородач протянул руку с силой, точно хотел воткнуть ее в меня:

— Анатолий Захарович.

— Сергей Георгиевич, — представился и я на каком-то автомате.

— Моя картина.

— Ах, вы художник…

Мой взгляд с картины перескочил на творца. Среднего возраста и среднего роста. Впрочем, ничего среднего в нем не было. Художник сам походил на человека, только что сошедшего с картины, на которой горело закатное солнце. Красная рубашка-поло, летние брюки цвета «бордовый металлик»… Борода пышная, прямоугольная. Прическа, видимо, копировала бороду: тоже прямоугольная, только как бы поставлена на попа. Не знаю почему, но светлые волосы бороды и прически чуть заметно розовели. От рубашки?

— Сергей Георгиевич, хочу угостить вас кофе.

— А где он?

— Через зал есть маленький буфетик.

Я согласился из-за профессиональной и врожденной любознательности. Уж слишком приелись люди, отштампованные модой. Коли встретился интересный человек… Но похоже, что Анатолий Захарович тоже был в моде, только мне непонятной.

Буфет представлял угол зала со стойкой и тремя столиками. Приняв от моего нового знакомого чашку с кофе, я не удержался от неделикатного вопроса:

— Анатолий Захарович, а что вас, так сказать, побудило пригласить меня?

— Увидел неподдельный интерес к искусству.

Я не стал поправлять, что меня больше интересует умение при помощи краски дать лицо и, главное, психологию человека. Вот как ему удалось выразить муки женщины — при помощи краски?

— Анатолий Захарович, а почему Мона Лиза?

— Потому что Елизавета Монина.

— Реальная женщина?

— Моя постоянная натурщица.

— Интересно бы на нее глянуть…

— Вы, случаем, не журналист? — похоже, насторожился он.

— Юрист.

— Э-э, уголовный или гражданский?

— Разнообразный.

— Значит, адвокат.

Уточнять было ни к чему. Да и кофе мы допили. Он достал из нагрудного карманчика и протянул мне визитку, краткую, как справка. «Уманский Анатолий Захарович, художник». И адрес.

— Это моя мастерская. Надеюсь на визит.

— Спасибо, непременно загляну.

Я понимал его интерес ко мне: поэты любят читать свои стихи, артисты рассказывать истории, художники показывать картины. Тем более я поразился его женским портретом.

— Сергей Георгиевич, я познакомлю вас с Лизеттой.

— Какой Лизеттой?

— Моной Лизой.

Он улыбнулся широко: его крупные зубы показались мне розоватыми. От рубашки. Но и в светло-карих глазах что-то розовело. Светло-карие с розовым — цвет коньяка. Человек с коньячным цветом глаз? Впрочем, коньячком от него слегка попахивало — от глаз.

— Анатолий Захарович, говорят, что ярко-красный цвет вызывает дискомфорт и агрессию. В природе красного цвета почти нет.

— Да, только кровь.

5

На следующий день Нонна позвонила ранним утречком и очень удивилась, что Геннадий отказался идти на пляж. А он не мог, готовился к ее приходу: протер стеллажи с книгами, вымыл накопленную посуду, смахнул пыль со своего письменного стола… Около трех начал продумывать ритуал приема гостьи: на газетке, по-студенчески, не хотелось.

Бабушка была кофеманкой, поэтому Геннадий в этом напитке знал толк. Смешав зерна арабики и робусты, он обжарил их и смолол. И квартиру заполонил крепко-дразнящий запах — настой Востока; Геннадию даже почудились раскаленные пески барханов. Это еще не сварил…

После пляжа и купанья Нонна наверняка захочет есть. Он не знал, что идет к кофе. Не супом же угощать? Коробочка с шестью пирожными стояла в холодильнике — все разные, на выбор. Геннадий открыл баночку крабов еще из бабушкиных запасов и нарезал сыр…

Десять минут пятого в дверь позвонили. Щелкнув замком, он попятился, потому что в переднюю шагнуло виденье. Никакой широкоплечей экстремалки… Туника, брошенная на девичью фигуру, не достигала колен и едва прикрывала нежно-могучие бедра; не достигала, потому что вздымалась полуоткрытой нежно-могучей грудью. Ее челка дрожала от крепкой улыбки.

— Ух, какая хоромина, — удивилась она квартире.

— Бабушкина, вернее, дедушкина.

— А кто был дедушка?

— Искусствовед мирового класса.

— Что он делал?

— Определял подлинность картин.

Нонна ходила по квартире, разглядывая на стенах акварели. Достав из серванта чашки старинного фарфора, Геннадий пошел на кухню варить кофе. Он спешил, спотыкаясь и обжигая пальцы…

За стол Нонна села грациозно, как птица на ветку:

— Гена, значит ты по происхождению буржуй?

— Искусствовед… разве буржуй?

— А кто же?

— Интеллигент.

Он смотрел на нее со скрытым вопросом: неужели перед ним та бесшабашная девица, которая ради ощущений увертывалась от колес? Она не походила и на ту спортсменку, с которой познакомился в кафе. Женщина-хамелеон? Геннадий разгадал, точнее, рассмотрел, в чем ее сегодняшняя необычность… На тунике рисунок в стиле акварельной живописи японских мастеров, плюс отточенно-узкие глаза — экстремалка страны Восходящего солнца.

— Нонна, а кто твои родители?

— Не олигархи и не из среднего класса.

— Я спросил только потому, что ты завела разговор о моем дедушке. Вообще-то, предки не имеют значения. Мы с тобой молоды и можем добиться, чего хотим.

— Да? Ты где родился?

— Здесь, в городе.

— А я в деревне Нижние Мошонки.

— Нижние… мышонки? — не понял он.

— Нет, не мышонки, а мошонки. Способен ли человек из деревни с таким названием заиметь свой банк или хотя бы торговый ларек?

Геннадий хотел ответить, но ухо поймало слабый лязг входной двери. Видимо, показалось. Второй звук, уже внутриквартирный, его поднял. Геннадий вышел в коридор…

Мгновенная резкая боль от головы до ног… Обо что-то ударился лбом… Стены падают… Он ползет или его волочет какая-то неведомая сила…

Сознания он не терял — лишь стены зашатались. И по ним тоже ползали акварели… Человек…

Над Геннадием склонился узкотелый мужчина