Как и со многими вещами в жизни, мы принимаем их как должное и лишь потеряв, осознаем, насколько они были важны. Только тогда вещи получают свои подлинные очертания.

Хайнлайн поставил рядом с собой пустой стакан на скамейку, и остатки льда тихо звякнули. От привычной сигары он уже некоторое время отказывался. Это было не только бессмысленно и вредно, но и попросту излишне. Зачем изображать, будто он наслаждается терпким дымом кубинской сигары?

Дверь копировального центра, что справа, распахнулась. Госпожа Лакберг потащила к своему «Фольксвагену» охапку сложенных картонных коробок, поспешно вернулась и вынесла из магазина еще одну. Желтый фургон стоял примерно в двадцати метрах вверх по тротуару, на пригорке. Хайнлайн, хотя был смертельно утомлен, тем не менее в соответствии со своим характером без колебаний предложил свою помощь. Сперва она вежливо отказалась, однако Хайнлайн был не только предупредителен, но и настойчив, так что госпожа Лакберг сдалась и они вместе дотащили остаток коробок к желтому фургону.

– В следующий раз, – сказал он, когда они снова стояли у копировального центра, – только скажите, и я непременно переставлю «Рено».

– Спасибо, – отмахнулась госпожа Лакберг, – но я не хочу вас утруждать…

– Мы ведь соседи, – прервал ее Хайнлайн. – А соседи должны помогать друг другу.

Бледное лицо ее просияло, и, когда она улыбнулась, Хайнлайн даже нашел в этой молодой женщине с коротко стриженными волосами нечто привлекательное; даже пирсинг в ее правой брови нисколько не портил этого впечатления. Хотя они и знали друг друга лишь в лицо, он уже воспринимал госпожу Лакберг как некую союзницу.

Разумеется, он, как когда-то Иоганн Кеферберг, ценил антикварные лавки; разумеется, копировальный центр едва ли можно было сравнить с магазином деликатесов, но, в конце концов, госпожа Лакберг тоже поддерживала собственную торговлю. Была и вторая объединяющая их нить: ее клиентура тоже была не слишком многочисленна и, судя по всему, состояла главным образом из студентов, сдававших свои магистерские работы на печать и переплет. По предположениям Хайнлайна, дела у нее шли вяло (что тоже было общим), но эта нежная хрупкая женщина казалась ему удивительно стойкой. Она содержала магазин в одиночку, открывалась на час раньше, чем Хайнлайн, и часто оставалась до позднего вечера; порой свет в ее лавке горел еще долго после закрытия. И наконец, она тоже изводила себя ради своей клиентуры, что было их четвертой связью.

– Мне пора обратно, – наконец вздохнула госпожа Лакберг, смахнув тыльной стороной ладони пот со лба. – Спасибо еще раз, господин сосед.

Она оказалась не только стойкой, отметил Хайнлайн, но и обладала чувством юмора – что, конечно, не входило в их общие черты.

– Всегда рад помочь, госпожа Лакберг.

– Бритта, пожалуйста.

– Всегда рад помочь, Бритта, – повторил за ней Хайнлайн.

Молодая женщина вопросительно посмотрела на него. Его улыбка становилась все более смущенной, и лишь через целую вечность он понял, что нужно представиться.

– Норберт, – сказал он. – Я Норберт.

Она кивнула ему и, упершись узким плечом в тяжелую входную дверь, толкнула ее; та со скрипом распахнулась.

– Госпожа Лак… то есть Бритта?

– Да?

– Вы… то есть… ты уже ужинала?

– Нет, я…

– Сейчас вернусь.

Хайнлайн вприпрыжку бросился в свой магазин и вскоре появился снова, неся фарфоровую тарелку и половину паштетного батона. Бритта Лакберг не успела даже поблагодарить его, как он, что-то вдруг вспомнив, резко развернулся и через несколько секунд вновь вернулся. К хорошей трапезе, объяснил Хайнлайн изумленной молодой женщине, непременно полагается и хороший напиток – и вручил ей бутылку исландской ледниковой воды.

Глава 37

Он застал своего отца храпящим в ванне, измазанной калом. Забравшись туда, старик, по-видимому, напрочь забыл, что хотел вымыться, и вместо этого заснул.

Хайнлайн подложил ему под голову полотенце и приоткрыл крошечное окошко над унитазом, до которого отец почти не дотягивался, как о том свидетельствовали оставленные там следы его пальцев. Их Хайнлайн отчистит позже, чтобы не будить старика. Это не требовало спешки – он был рад передышке, к тому же давно привык к этому звериному смраду; редкий случай, когда его проклятие оборачивалось благом. Почему бы не воспользоваться подобной минутой?

Так как воспользоваться душем было невозможно, он вытерся на кухне тряпкой. Холодная вода принесла лишь краткое облегчение; уже на пути через коридор в свою комнату он почувствовал, как пот струится у него под мышками, а когда распахнул дверь, из комнаты его обдало жаром, как из печи.

Хайнлайн открыл окно. Снаружи воздух стоял колом; вместо долгожданного ветерка влетали голоса из закусочной и глухой ритм какой-то блютуз-колонки.

Он растянулся на кровати, оставаясь лишь в нижнем белье; сцепил руки на затылке, закрыл глаза. Он и не думал засыпать – но, когда вновь раскрыл веки, в комнату уже струился бледный, почти фантомный свет полной луны, просачиваясь сквозь оконное стекло, и казалось, что даже сама ночь затаила дыхание…

Фосфоресцирующие стрелки будильника на ночном столике упорно показывали два часа ночи: Хайнлайн спал не менее шести часов. И все же отдохнувшим он себя не чувствовал; напротив, ощущение было таким, словно его вырвали из обморока, а не из сна. Сновидений он не запомнил, хотя они, несомненно, его посещали: простыня под спиной была влажна от пота, и этот почти библейский знак беспокойства сливался с другим, куда более ощутимым фактом – Хайнлайн с изумлением обнаружил у себя эрекцию, словно некий непрошеный аргумент в его утренней апологии. Это, конечно, не могло иметь ни малейшего отношения к госпоже Лакберг (к Бритте, поправился он в уме). Это было исключено. Разумеется, его соседка была вполне недурна собой, но он воспринимал их отношения исключительно как коллегиальные, и ни одна непристойная мысль – а уж тем более плотское намерение – не имела шансов проникнуть в его сознание по отношению к женщине, которая, по самым скромным подсчетам, была вдвое моложе его. Те времена давно миновали. Конечно, и у Норберта Хайнлайна имелся некоторый опыт – хотя это слишком громко сказано, ибо он сводился, по сути, лишь к одной-единственной короткой интрижке, в которую Норберт был втянут наивным семнадцатилетним юнцом служанкой его отца.

Госпожа Брадке,