– Папа?

– Это должно сработать!

Хайнлайн поспешил к нему. Старик уложил на стол правую руку ладонью вверх и с маниакальным упрямством скоблил запястье ложкой, словно собираясь отрезать себе кисть.

– Нужно поспешить! – выдохнул он срывающимся голосом. – Пока снова не забыл!

– Папа, спокойно, давай сначала…

– Не мешай! У меня нет времени! – Старик вырвался, жилы на его лбу вздулись, движения стали яростными. Ложка металась по пульсовой вене, пока внезапно не замерла.

– Этот комитет. Хлам. Пустое железо, – проворчал он, разглядывая ложку, потом свое исчерченное запястье, безобидные красные полоски на правой руке. – Неудивительно, что ничего не выходит.

– Папа, я не понимаю, о чем ты…

– Ха! – выкрикнул старик так громко, что Хайнлайн вздрогнул. – Шкаф!

– Какой шкаф?

– Внизу, в мясной лавке! Справа от холодильника! – Глаза его загорелись болезненным блеском, и он вцепился в плечо сына. – Там Винфрид держит ножи. Мне нужен тот самый, который я подарил ему на сдачу экзамена. Помнишь? Тот, которым он лопаточные кости свиней вычищал! Золингеновская сталь! Настоящая ручная работа, не то что это… – Ложка описала дугу, звонко ударилась о пол и исчезла под буфетом. – Чертов социалистический мусор!

– Папа, давай успокоимся. А потом…

– Быстро, Норберт! – Старик задыхался, слюна летела из его рта. – Мне нельзя это снова забыть!

Он резко повернулся к двери. Хайнлайн мягко, но твердо развернул его за худые плечи.

– Что именно ты боишься забыть?

– Что за вопрос? – Старик посмотрел на него как на слабоумного. – Что мне нужно умереть.

– Что тебе… что?

– Конечно! – энергично кивнул старик. – Это мое единственное желание! Оно всегда во мне! Всегда, понимаешь? Я знаю, что оно здесь, но часто не могу его назвать. И когда наконец вспоминаю, оказывается поздно, я устаю, и оно снова ускользает. Хотя остается тут, – Хайнлайн-старший постучал себя по виску, – все равно остается. – Он смотрел на сына с отчаянной мольбой. – Я растворяюсь, Норберт. Я не властен над своим состоянием, но я не намерен сидеть сложа руки. Значит, должен покончить с этим. Хотя бы это я смогу еще сделать.

Такой разговор уже был однажды. Тогда, после его обнаженного буйства на балконе, Хайнлайн принял это за краткий приступ отчаяния.

– Папа, пожалуйста, – вздохнул он. – Тебе не обязательно умирать.

– Но я этого хочу. – Старик улыбнулся усталой, изможденной улыбкой. – Ну же. – Он взял Хайнлайна под руку. – Принеси мне нож и…

– Нет, я этого делать не буду.

– Почему? Ты же быстрее меня!

– Дело вовсе не в…

– Норберт! – воскликнул старик, нетерпеливо махнув рукой. Этот жест, отточенный годами отцовского раздражения, швырнул Хайнлайна в воспоминание о детстве, когда отец раздражался на своего упрямого сына. – Ты должен мне помочь!

– Как ты можешь просить меня об этом?!

– Но ты ведь мой сын… – Голос его дрогнул, глаза потускнели в какой-то жалобной, детской неуверенности. – Или нет?

– Конечно, да.

– Значит, я – твой отец.

– Несомненно.

– Я тебя воспитал.

– Так и есть.

– Я дал тебе жизнь.

– Верно.

– Взамен я имею право потребовать от тебя, чтобы ты помог мне завершить мою.

Старик говорил с полной серьезностью. Проблески ясности становились все реже, и до сих пор Хайнлайн дорожил каждым из них. И этот наплыв тоже пройдет, но впервые ему хотелось, чтобы он прошел как можно скорее. Однако отец не собирался доставлять ему такого удовольствия – пока что.

– Это мое желание, Норберт.

– Никто не имеет права отнимать жизнь у другого.

– Разве что по его просьбе.

– Я этого не сделаю, я…

– Довольно! – воскликнул старик. – Я твой отец, и ты обязан мне подчиниться! Господи Боже, неужели ты не можешь хотя бы раз поступить так, как того от тебя ждут?

Его голос сорвался на крик, лицо покраснело под пергаментной кожей.

– Всю жизнь ты был трусом! Уклонялся от всего! Я старался воспитать в тебе мужчину! И каков результат? Посмотри на себя, Норберт! Тряпка ты! – Его костлявый указательный палец ткнулся в выглаженную грудь рубашки сына. – Жалкий трус!

– Папа, прошу тебя. Я не…

– Нет, ты жалкий… – Старик моргнул. – Не так ли?

– Нет, – твердо ответил Хайнлайн.

– Ах. А… – Взгляд его затуманился, глаза стали пустыми. – А кто вы тогда?

– Это же я. Норберт.

– Норберт? – Старик прикусил нижнюю губу. Это имя было ему столь же чуждо, как и облик высокого мужчины с опущенными плечами, который унаследовал между прочим характерную впалую переносицу и крючковатый нос.

– Отдохни немного, – сказал Хайнлайн и осторожно усадил отца в потертое кресло с ушами, мягко вдавив его в ветхие подушки.

– Норберт, – пробормотал тот, пока Хайнлайн накинул ему плед на колени. – У меня есть сын с таким именем.

– Знаю, – улыбнулся Хайнлайн.

– Ах! Вы его знаете?

– Даже очень неплохо.

– Он же хороший мальчик, не правда ли?

– Я тоже так думаю.

– Да, – кивнул старик. – Его мать рано умерла, и мне пришлось растить его одному. Времена тогда были нелегкие, знаете ли, и я бывал довольно строг. Нелегко заменить ребенку любовь матери, но я старался. Я не всегда умел это показать ему, но любил его с самого рождения.

– Он это знает. – Хайнлайн сморгнул слезу и заправил плед по бокам.

– А этот парнишка все время витал в облаках, – сказал старик, мечтательно улыбнувшись. – Вечный мечтатель, который так и не научился брать на себя ответственность. Он всегда был слишком мягким, понимаете? Но это не значит, что он плохой человек. Напротив, он хороший мальчик, – повторил отец и выпрямился. – Не так ли?

– Конечно.

– Вы его часто видите?

– Да, – ответил Хайнлайн, разглаживая шерстяной плед на худых коленях отца. – Очень часто.

– Вы бы могли ему кое-что передать?

– Конечно.

Старик понизил голос до доверительного шепота:

– Он всегда уклонялся от решений. Этому ему еще предстоит научиться.

– Понимаю.

– И еще кое-что… – Артритные пальцы сомкнулись вокруг руки Хайнлайна. – Он не должен позволять поступать с собой как с тряпкой, о которую вытирают ноги. Он должен уметь постоять за себя.

– Я передам ему это.

– Он, конечно, с вами согласится. Он всегда так делает, потому что избегает конфликтов. – Старик устало откинулся назад. – Он и муху-то не обидит. А уж человека – тем более.

Хайнлайн ласково похлопал его по руке. «Ах, – подумал он, – если б ты только знал… Если б только знал…»

Глава 34

Норберт Хайнлайн был самым последним человеком, о котором следовало бы говорить как о герое. Нет, доблесть и отвага обходили его стороной. Он боялся. Боялся за отца – угасающее, хрупкое существо, чье тело напоминало сморщенную бумажную оболочку. Боялся того, что