Леша поднял руку, совсем как в школе.

— У меня вопрос, можно?

— Да, конечно, — солидно кивнул Бурцев.

— А если лев перебежит на ту половину, которую мы отбросили, тогда как?

— Тогда начнем все сначала, — вздохнул Бурцев и углубился в бумаги.

— Чем нам и придется теперь заняться, — подытожил я. — Будем исходить из предположения, что наш лев сидит на месте и, клацая от страха зубами, ждет, когда его схватят. Улдис Петрович, какие участки мы можем отбросить?

Лаздуп открыл блокнот.

— Опрошены жители ближайших к месту происшествия улиц. Ничего достойного внимания.

— Леша, что у тебя?

Волков одернул китель.

— Я, Дим Димыч, был на волосок от удачи. Представляете — набредаю на хулиганистого малого. Приметы сходятся, зовут Валерой. А главное — не помнит, где был в субботу вечером. «На Рандавас был?» — «Может, и был». «К девушке черноволосой приставал?» — Опять не отказывается. Глаза как немытое стекло, аромат издает, хоть огурцом закусывай... Ну, думаю — он! Начинаю проверять — у парня железное алиби: с десяти вечера принимал душ в вытрезвителе...

Я вспоминаю наставления Бундулиса.

— Мы все время ориентируемся на пьянчуг, на ранее судимых. А преступником может оказаться обыкновенный парень с расшатавшимися нервишками. Стереотип мышления — один раз он уже нас подвел...

— Дим Димыч, — запротестовал Лаздуп, — я, конечно, виноват, что подвел, но зачем же старым типом обзывать? Сказал бы просто «тип», я бы еще кое-как стерпел. А то — «старый тип». Уж больно выпукло получается.

Лаздуп корчил обиженного, а у самого в глазах прыгали лукавые бесенята.

— Ладно, Петрович, шутки в сторону, пора за работу. Еще раз напомните приметы преступника и девушки дружинникам, членам комсомольских оперативных отрядов, внештатным сотрудникам милиции. Ну и, конечно, беседы с населением. Возможно, кто-то видел в тот вечер бегущего человека. Обо всем заслуживающем внимания докладывать немедленно!

Участковые ушли, стал собираться и я.

— А что, Дим Димыч, эта Сушко — хорошенькая? — оторвался от бумаг Бурцев.

Я не удостоил его ответом. Я продолжал водить своей «Эрой» по гладко выбритым щекам.

Хорошенькая ли Сушко? Честно говоря, раньше я как-то не задумывался об этом. Ехидная подковырка Бурцева заставила меня внимательней приглядеться к Галине Васильевне. Ну что ж — «черты лица правильные, особых примет нет». Поэт и влюбленный наверняка нашли бы определения покрасочней, но я, к сожалению, не поэт и, к счастью, не влюбленный. Пока, во всяком случае... Жаль, редко она улыбается — зубы уж очень хороши. И ведь знает, не может не знать об этом женщина!.. Улыбаются только глаза, но это заметит не каждый. Видно, боится уронить престиж — что за хаханьки на такой серьезной должности...

Я коротко доложил о последних событиях, стараясь повыгодней осветить свою героическую роль в задержании Дьякова.

В продолжение моего рассказа Сушко прилежно рисовала на чистом листе бумаги большие и малые треугольники. Нарисует, заштрихует, опять нарисует... Когда я кончил, она смяла листок и швырнула в корзину.

— Все это прекрасно, Дмитрий Дмитриевич, но общий итог неутешителен: виновный не найден.

— Темно, Галина Васильевна! Случайная уличная стычка, очевидцев практически нет...

— Неправда! — Сушко пристукнула по столу маленькой крепкой ладошкой. — Есть свидетель, и главный притом, но его надо отыскать. Я говорю о девушке, за которую вступился таксист. Она не могла уйти далеко от места происшествия, все произошло в считанные мгновенья. Должна же эта особа, если не знать, то хотя бы догадываться о несомненной связи между ссорой и последовавшим за ней преступлением!..

— Пост хок — эрго проптор хок? — блеснул я эрудицией.

Сушко вскинула на меня длинные пушистые ресницы.

— Ого! Вы знакомы с латынью?

Я с достоинством промолчал.

— Да, Дмитрий Дмитриевич, «после этого — значит, поэтому». Хрестоматийный пример логической ошибки! Но в данном случае все было именно так: преступление последовало за ссорой... Ищите девчонку — она выведет вас на преступника!

— Ищем, Галина Васильевна, одновременно с преступником ищем девчонку. Но приметы слабоваты...

— Разве? Я беседовала с Булкиной, она ее обрисовала очень выразительно.

— У Валета алиби, значит, отпадает и Черныш.

Сушко задумалась. Потом, видимо, окончательно утвердившись в какой-то мысли, тряхнула каштановой гривкой.

— А вы заметили, как разительно совпадают приметы этой девицы, названные матерью потерпевшего и хозяйкой Дьякова?

— Думаете, именно она была в тот вечер на Рандавас?

— Вполне вероятно. Допустим, Дьякова в тот вечер на Рандавас не было — он в это время готовился к приему мешков от Лямина. Но девчонка могла прогуливаться по этой улице с другим. Именно это и вызвало взрыв ревности у преступника. Нож предназначался не таксисту, он стал случайной жертвой. Преступник взял нож для расправы с коварной изменницей, или с удачливым соперником, который провожал в тот вечер его бывшую возлюбленную...

— Третьего никто не видел.

— Он мог уйти раньше, сбежать, испугавшись буйного ревнивца...

Я напряженно обдумываю версию следователя. Выходит, черноволосая красотка была сначала любовницей Валета, потом перекинулась на парня, который ранил таксиста, от него ушла к совершенно неизвестному нам третьему... В принципе ничего невозможного тут нет — жизнь порой подбрасывает самое невероятное сцепление случайностей...

— И знаете, инспектор, что меня укрепляет в моем предположении? Честный человек давно пришел бы к нам и рассказал все, что знает. А она затаилась. Чувствуется выучка уголовника Валета.

— А что если преступник каким-то образом связан с Дьяковым? — Я уже полностью уверовал в гипотезу Сушко и теперь пытаюсь ее развить. — Быть может, сам Валет их и познакомил...

— Не исключено. Хотя... Лицедейство до сих пор глубоко сидит в женщине. Со времен домостроя, что ли... Кто-то назовет это притворством, кто-то — эмоциональной гибкостью. С уголовником Валетом она может позволить себе что угодно, а перед каким-нибудь взвинченным юнцом, смотришь, трепетная и непорочная дева. И эти двое — Валет и юнец — могут не иметь между собой ничего общего.

— Однако вы не самого лучшего мнения о женщинах...

Она, наконец-то, улыбнулась.

— Что поделаешь? Раз уж выбрала профессией