— Ничего себе! — возмущаюсь я. — Мы работали, старались, а он тут как тут — на готовенькое.

— Но ты же сам говоришь, что двух преступлений Дьяков совершить не мог. Значит, таксиста ранил не он.

— Или не он участвовал в хищении шерсти...

— Вряд ли. За мою версию письменные показания Лямина и Фонарева. А что у тебя? Приблизительное опознание по фотографии?.. «Мне кажется, форма носа предъявленного лица чем-то напоминает ухо преступника, которого я видела издалека и мельком...»

— Хорошо тебе острить. Сколько времени потеряли, пока нашли его. Неужели все зря?

— Дим Димыч, да не расстраивайся ты раньше времени. Сейчас допросим Валета, и все выясним.

Подтянутый молодцеватый конвоир вводит задержанного. Прокушенная собакой кисть уже перевязана, Валет бережно придерживает ее рукой, стараясь обратить наше внимание. Надеется разжалобить, что ли?.. Он вообще разыгрывает пай-мальчика: вежливо, даже почтительно здоровается с Бурцевым, просит разрешения присесть. Пока Бурцев выясняет для протокола анкетные данные, я решаю наиглавнейший для себя вопрос: он или не он? Что мне известно о Валерии Дьякове? Меньше, чем хотелось бы, но и не так уж мало...

Отец — машинист тепловоза, мать — приемщица в ателье химчистки. Дьяков-старший ушел из семьи, когда сыну было десять лет, это подействовало на мальчика оглушающе. Отец преподал Валерке первый урок жестокости: ушел и ни разу о нем не вспомнил (у второй жены родилась девочка, и она не разрешала мужу видеться с сыном, боясь, что он может вернуться к прежней семье). Мать после ухода мужа опустилась, стала выпивать, водить в дом мужчин, и сын проникся к ней жалостливым презрением. Домой не тянуло, все больше времени стал он проводить на улице. В тринадцать лет забрался в соседский погреб, в порыве бессмысленной ярости перебил банки с соленьями, заготовленными на зиму. За этот проступок был поставлен на учет в инспекции по делам несовершеннолетних. Потом — похищение велосипеда. Украл у одного малыша и продал другому... за три рубля. Мать юного покупателя не стала допытываться у Валерки, откуда велосипед, да почему так дешево. Сунула трешку и поскорей унесла покупку в дом (потом, конечно, все равно пришлось отдать законному владельцу). Комиссия райисполкома по делам несовершеннолетних направила Дьякова в профессионально-техническое училище со специальным режимом. За это время умерла мать, и остался Валерка один, а было ему уже восемнадцать лет. Жить хотелось широко и весело, для этого нужны были деньги, много денег. Вскоре он свел знакомство с щедрыми дружками. Они повели Валерку в ресторан, прокутили вместе изрядную сумму. Потом Валерка проигрался в очко. Долги надо отдавать, а где взять денег? Не горюй, кореш, айда с нами!.. С помощью отмычек открыли две квартиры, в одной нашли триста рублей, в другой — пятьсот... Первым взяли Валета, немного погодя и двух его дружков. За кражи и ношение холодного оружия дали по совокупности три года. Срок в колонии Валет отбыл полностью. И вот пожалуйста — не прошло и года после освобождения, как совершено новое преступление. Но какое? А, может быть, все-таки оба?..

Я вглядываюсь в резко очерченное лицо Дьякова, утяжеленное прямоугольным литым подбородком, я пытаюсь найти в его холодно-усмешливых глазах следы смятения, испуга, ну хотя бы крохотной тревоги. Ничего похожего! Будто не он час назад пытался скрыться бегством, будто не он в субботу напал с ножом на таксиста. А что, если действительно не он? Приметы, названные матерью потерпевшего, слишком общи и неконкретны. Худощав, среднего роста, длинные русые волосы... Все это подходит и к Валету, и к сотням других молодых людей. Баки на щеках! Это уже из разряда особых примет. Баки у Дьякова есть, правда, не слишком бросающиеся в глаза. Или таксисту померещилось, или Валет успел их подстричь... Баки, да еще подбородок. Выдающийся подбородок! В прямом смысле этого слова!..

— Итак, Дьяков, — начинает допрос Бурцев, — что вы можете рассказать об обстоятельствах кражи на камвольном комбинате?

«Эх, Бурцев, Бурцев, похитрей бы, не так лобово...»

Дьяков развязно бросил ногу на ногу, закурил, пуская дым затейливыми кольцами.

— В жизни там не был и понятия не имею, где он находится, ваш комбинат.

— Отлично! — удовлетворенно потер руки Бурцев. — Охотно допускаю, что адреса ресторанов вы знаете лучше. Но на этом комбинате работает ваш приятель Виктор Лямин. Неужели вы никогда не дожидались его у проходной, скажем, в день получки?

Дьяков снисходительно улыбается:

— Мы для встреч находили места потеплей и поуютней.

— Кафе «Пингвин», например? Но в субботу, семнадцатого сентября, вы, кажется, сделали исключение? Где вы были в тот день с двадцати трех до двадцати четырех?

— Дома...

— Не лгите, Дьяков, там вас не было!

— А вы дослушайте! Я был дома у одной хорошей знакомой, провел у нее всю ночь...

— Она может это подтвердить?

— Она-то? Зуб на вышиб — не дрогнет!

По гаденькой ухмылке Дьякова я понимаю, что знакомая — из тех ночных девиц, которые засвидетельствуют все, что угодно Валету.

Бурцев неторопливо достает из папки протокол допроса Лямина, придвигает его к Дьякову.

— Вы, как я понял, не отрицаете, что хорошо знакомы, даже дружны с Виктором Ляминым. Так вот — он в своих показаниях утверждает, что перекинул вам похищенную с комбината шерсть через забор.

Дьяков бросает быстрый взгляд на бумаги, тщательно и долго мнет сигарету в пепельнице:

— Он меня видел? Он меня слышал?

— Он слышал условные свистки.

— Свистит ваш Лямин! Знать ничего не знаю!

— Лямин показал, что это вы организовали кражу со склада, детально разработав всю операцию.

Дьяков ухмыляется, крутит головой, как бы изумляясь и восхищаясь буйной фантазией своего приятеля.

— Мозгокрут этот Косой, ох и мозгокрут. Блеялку распахнул, а без толку: визгу много — шерсти нет. Положа копыто на сердце, я его понимаю — вляпался, а сидеть неохота. Вот и выступает не по той программе. Я вам сейчас набросаю картину, как я это себе представляю. Косой действительно перекинул товар через забор, тут он вам не соврал. А вот дальше все пошло не по-писаному. Он-то, Косой, что думал? Переброшу шерсть, потом перелезу сам, весь товар мой и делиться ни с кем не надо. Перебросил, а тут идут мимо случайные