Расплатившись с таксистом, Филипп ступил на потрескавшийся тротуар. Здесь по-прежнему чувствовался, хоть и слабо, запах соленой Атлантики, раскинувшейся в двух кварталах от улицы. Ревир-Бич никогда не слыл популярным местом отдыха. Все эти проржавевшие американские горки и запущенная площадка для мини-гольфа, ветхие автоматы для скибола и разнообразных аркад на набережной еще при юном Филиппе дышали на ладан. Но для него и Ленни, а также для их друзей это было лучшее место, чтобы без толку болтаться за углом «Пиццерии Сэла», курить, пить самый дешевый лагер «Олд Милуоки» и играть в кости. Ребята из их компании – Карл, Рики, Хэшши, Митч – выучились на докторов и юристов и разбрелись по свету. А Ленни с Филиппом стали ревирскими копами. Сейчас Филипп подумал о том, не прогуляться ли до Ширли-авеню, к дому, в котором он и Рут вырастили пятерых детишек, однако в конечном счете оставил эту мысль. Приятно было отдаться воспоминаниям, но отвлекаться все равно не стоило.

Память всегда причиняет боль, разве не так? Особенно добрая.

Бетонные ступеньки крыльца показались чертовски высокими, хотя ребенком, а позже подростком Филипп мог перепрыгивать сразу через две – прыг-скок с разбегу! Теперь же у Филиппа скрипели колени. Из четырех квартир теперь лишь одну занимал член семьи Берроуз – и это был Ленни, его самый давний друг и бывший напарник из полицейского департамента Ревира. Ленни вернулся в свою старую квартиру в правом крыле первого этажа, которая была домом для его семьи целых семьдесят лет назад. С ним здесь жила его сестра Софи, которая почему-то отказывалась уехать и бросить без присмотра старое семейное гнездышко.

Филипп подумал о сыне Ленни, отбывающем пожизненное заключение в Бриггсе. Вся эта история была поистине душераздирающей. Дэвид болен, это ясно. Филипп приходился ему крестным отцом, но эту информацию пришлось скрыть, чтобы выполнить уговор и доставить Дэвида именно в Бриггс. Он был единственным ребенком четы Берроуз (вроде бы из-за «проблем со здоровьем» Мэдди, жены Ленни, хотя в те дни о таком обычно помалкивали), но Адам, старший сын Филиппа, был для Дэвида почти что братом и лучшим другом, прямо как Филипп для Ленни. И Адам точно так же пропадал в четырехквартирном доме Берроузов, который еще в его детстве, не говоря уже о детстве Филиппа, выглядел причудливым и необычным, полным красок, тепла и узоров. Берроузы не умолкали ни на мгновение, точно радио, включенное на полную громкость; они фонтанировали эмоциями; они спорили (и, признаться, очень часто) со всей своей страстью.

Но потом Мэдди, мать Дэвида, умерла, и все изменилось.

Их дом стоял безмолвным, лишенным радости и жизни, как привидение. Филипп с минуту не мог заставить себя пошевелиться, стоя на крыльце и глядя на дверь. Когда же он решился постучать, эта выцветшая зеленая дверь открылась сама, и он замер. И до этого-то растерянный, теперь он чувствовал себя вконец запутавшимся. Приезд в старый район вызывал приятную ностальгию, но стоило Филиппу вновь увидеть лицо Софи, прекрасное и по сей день, несмотря на возраст, как ему стало не по себе. Софи тоже подкатывало к семидесяти, однако он видел перед собой все ту же хриплую девочку-подростка, распахнувшую перед ним эту самую дверь перед выпускным вечером. Целую жизнь назад они были парой. И даже влюбленной парой, как он предполагал. Но все это было по-детски, несерьезно. И закрутились события – кто их упомнит? Армия, полицейская академия? В общем, не важно. Дело было пятьдесят лет назад. Софи вышла за Фрэнка, военного из Лоуэлла, а тот возьми да умри в ходе тренировки на авиабазе Рамштайн. Так Софи и стала вдовой, не прожив еще и четверти века. Она переехала к Ленни после смерти его жены, чтобы помочь ему с воспитанием Дэвида, а замуж больше так и не вышла. Филипп же прожил со своей Рут сорок с лишним лет, но бывали ночи, когда в его голове бродили мысли о Софи, и мыслей этих было больше, чем он хотел бы признать.

Судьбоносный момент был упущен. Он выбрал другую дорогу, оставив позади огромное «что, если…». Он упустил свое счастье.

Но разве это преступление?

А теперь он глядел на Софи и вновь странствовал в своих мыслях по неназванной альтернативной вселенной, где он, Филипп, так и не позволил ей уйти.

Софи уперла руки в боки:

– Филипп, у меня что-то застряло в зубах?

Он покачал головой.

– Тогда почему ты пялишься?

– Да просто так, – ответил он и сразу же добавил: – Прекрасно выглядишь, Софи.

Она только закатила глаза:

– Заходи, комплиментщик. Не то сведешь меня с ума своим обаянием.

Филипп шагнул в дом. Внутри мало что изменилось. Повсюду, казалось, были призраки прежних лет.

– Он отдыхает, – сказала Софи, шествуя по коридору; Филипп следовал за ней. – Скоро должен проснуться. Хочешь кофе?

– Хочу.

Они устроились на обновленной кухне. Здесь у Софи стояла новенькая кофемашина, одна из тех, которую теперь можно видеть в каждом доме. Софи протянула ему большущую кружку, не спрашивая, сколько кофе он привык пить. Ведь она и так знала сколько.

– Ну и зачем ты приехал, Филипп?

– А что, – показалась его улыбка над краем кружки, – мужчина не может просто так навестить старого друга и его красавицу-сестру?

– Помнишь, я сказала, что твое обаяние сводит меня с ума?

– Помню.

– Так вот я пошутила.

– Да, я так и понял. – Он поставил кружку. – Мне нужно поговорить с ним, Софи.

– Это насчет Дэвида?

– Верно.

– Он болен, ты же понимаешь. Я про Ленни.

– Да, понимаю.

– Почти полностью парализован. И говорить уже не может. Я даже не уверена, узнаёт ли он меня.

– Сочувствую тебе, Софи.

– Ты хочешь сообщить ему что-то нехорошее?

Филипп задумался:

– Да сам не знаю…

– Тогда не уверена, что тебе стоит с ним разговаривать.

– Возможно, что и не стоит.

– Но когда это мешало вам двоим, – добавила Софи.

– Вот именно.

Она повернула голову к окну.

– Ленни не хотел бы, чтобы ты его щадил. Ну что ж, иди. Дорогу ты помнишь.

Филипп поставил кружку и встал. Он хотел сказать ей что-то еще, но не нашел слов. Софи не стала смотреть, как он покидает кухню. Затем Филипп повернул вправо и направился к дальней спальне. В коридоре до сих пор стояли напольные часы, купленные Мэдди на распродаже в «Эверетт» лет сто, наверное, назад. Когда друзья вывозили покупку из магазина в старом пикапе Филиппа, тот чуть не надорвался: часы весили более двухсот фунтов. Разборка и перевозка заняли целую вечность: пока обернешь все