Мысли невольно вернулись к Карине. После того спонтанного признания на кухне она быстро вышла, не сказав ни слова. Он нашёл её за домом — она стояла, облокотившись плечом на высокую ель. Хвоя тихо шелестела на ветру, а Карина смотрела вдаль, словно пытаясь разглядеть в линии леса ответы на свои вопросы.

Дмитрий подошёл, остановился рядом. Молчал, подбирая слова. Наконец, собравшись с духом, произнёс:

— Кариша, я… Наверное, я должен был сначала всё рассказать тебе. Но всё произошло так быстро, спонтанно. Я уже давно… не испытывал подобных чувств к женщине. Поэтому и сам немного растерялся.

Он замолчал, не зная, что ещё добавить. В голове крутились десятки фраз, но все казались пустыми, неуместными.

Карина обернулась. В её глазах читалась не обида, а скорее задумчивость. Она внимательно всматривалась в лицо отца, словно искала там следы сомнений или колебаний.

— Всё нормально, пап, я понимаю, — ответила она тихо. — Скажи, ты… её любишь?

Дмитрий не колебался ни секунды.

— Да, Кариша, люблю.

Карина опустила голову, начала пинать валяющиеся под деревом шишки. Одна отскочила в сторону, затерявшись в траве. Потом она снова подняла взгляд, и в нём не было ни слёз, ни горечи — только тихая, зрелая мудрость, которой Дмитрий порой удивлялся в своей дочери.

— Тогда я очень рада за тебя, пап.

Он улыбнулся — широко, счастливо, так, как давно не улыбался. В этой улыбке было всё: облегчение, благодарность, любовь. Карина замерла. Вот она — та самая улыбка, которую она так долго ждала и хотела увидеть. Не натянутая, не вынужденная, а настоящая, от сердца.

Невольно она улыбнулась в ответ.

Дмитрий шагнул ближе, взял её за руку, подтянул к себе. Крепко обнял, уткнувшись носом в её волосы, пахнущие хвоей и летним ветром. Поцеловал в макушку, словно возвращаясь в те времена, когда она была маленькой и искала у него защиты от всех бед мира.

Карина прижалась к его груди, слушая размеренное биение сердца. Оно звучало как метроном — ровно, уверенно, успокаивающе. Слова больше не нужны были. В этом молчании было больше тепла, чем в любых речах.

Где‑то вдалеке прокричала птица, ветер прошелестел по ветвям, а они стояли, обнявшись, — отец и дочь, два человека, которые нашли друг в друге опору в этом разрушенном мире.

Наконец Карина чуть отстранилась, посмотрела на него и сказала:

— Ты только… будь осторожен, ладно?

— Обещаю, — ответил он, сжимая её руку.

Она кивнула, и в её глазах мелькнула тень улыбки — той самой, которая когда‑то делала её маленькой девочкой, верящей, что папа может решить любую проблему.

Дмитрий глубоко вдохнул, словно впитывая этот момент, эту тишину, это тепло. Потом развернулся и пошёл прочь, оставляя за спиной ель, запах хвои и ощущение дома. Впереди ждала работа. Опасная. Но у него было то, за что стоило бороться.

Денис собирался. Его решение пойти с Дмитрием было обдуманным, взвешенным — он прокрутил в голове все «за» и «против» ещё вчера ночью, глядя в потолок при тусклом свете луны. Если и были какие‑то сомнения, то они рассыпались в прах, стоило ему вспомнить девочку, распятую на заборе. Тот образ въелся в память, как кислота в металл: тонкие руки, раскинутые в немой мольбе, кровь, запекшаяся на ржавых гвоздях, пустые глаза, обращённые к небу.

Он проверял автомат с холодной сосредоточенностью. Магазин почти пуст — лишь несколько патронов осталось в запасе. «Лучше, чем совсем ничего», — мысленно повторил он, проводя ладонью по тёплому металлу. Денис надеялся, что им повезёт найти боеприпасы по ходу дела. Пока везло.

Закончив с оружием, он взялся за рюкзак. Надо собрать только необходимое: фляга, спички, нож, смена белья, пара банок консервов, остальное найдут по дороге. Неизвестно, сколько времени им придётся выслеживать этого маньяка — дни, недели? Он аккуратно укладывал вещи, стараясь не шуметь, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Сзади послышались шаркающие шаги. Денис обернулся. В комнату вошёл Матвей. Вид у него был жалкий: лицо помятое, глаза блуждали, словно не могли сфокусироваться ни на одном предмете, тело тряслось мелкой дрожью. Он обхватил себя руками, будто пытался удержать, и сделал несколько неуверенных шагов к Денису.

— Д‑деннис, — стуча зубами, кое‑как выговорил Матвей, — мне хреново. Е‑есть что‑нибудь выпить?

Денис молча покачал головой. В его взгляде не было осуждения — только усталая покорность. Он знал: Матвей не злодей, просто слабый человек, не выдержавший давления мира.

— Б‑бл‑ляя, я сдохну, брат! — Матвей рухнул на кровать, но тут же подскочил, будто поверхность обожгла его. Он стоял, покачиваясь, в каком‑то странном, судорожном танце, будто пытался согреться изнутри.

Денис вздохнул, провёл ладонью по лицу.

— Побудь здесь, я сейчас, — сказал он, выходя из комнаты.

Он постучал в дверь соседней спальни, дождался глухого «Войдите», приоткрыл створку и заглянул внутрь. В комнате сидели Ольга, Аня и Светлана. Женщины перебирали какие‑то вещи — видимо, чинили одежду.

— Ань, можно тебя на минутку? — спросил Денис, стараясь говорить тихо.

— Конечно, что случилось? — Аня встревоженно вскинулась, откладывая в сторону рубашку.

— Да ничего страшного, это… личное, — растерянно ответил Денис, чувствуя, как слова застревают в горле.

Аня поднялась и направилась к двери.

— Охренеть! Ты прямо нарасхват, — язвительно бросила Ольга, не поднимая глаз от шитья.

Аня не обернулась и молча вышла из спальни, прикрыв за собой дверь.

Денис замялся, подбирая слова. Он не любил просить о помощи — привык рассчитывать только на себя, но сейчас выбора не было.

— Ань, ты же медик… У Матвея похмелье. Плохо ему, выпить нет ничего. Есть что‑нибудь у тебя, чтобы как‑то облегчить состояние?

Аня задумчиво посмотрела на него, медленно покачала головой. В её глазах читалась искренняя растерянность.

— Нет, Денис, извини, ничего. У нас из лекарств только обезболивающее, немного антибиотиков и всё… Даже угля активированного нет, — она растерянно развела руками. — Надо аптеку искать.... Единственное, что могу посоветовать, пусть пьет больше воды, и больше спит. Хорошо бы рассол, но у нас и его нет..

Денис вздохнул, взъерошил волосы на голове. Он чувствовал, как внутри нарастает бессильная злость — не на Аню, не на Матвея, а на весь этот мир, где даже простая таблетка стала роскошью.

— Ладно, спасибо, —