— Лена, отстань, — сказал он и закрыл за собой дверь.

Ольга услышала, как щёлкнул замок, и невольно улыбнулась. Она представила, как он сидит там, на кровати, где ещё совсем недавно спала Аня, и сжимает в руках её подушку, всё ещё хранящую запах её волос: лёгкий, едва уловимый аромат полевых цветов и мыла. Или, может, перебирает её вещи, ищет зацепку, которой нет и не будет: забытую заколку, записку, обрывок ткани.

— Он сам не свой, — тихо сказала Карина, глядя на закрытую дверь. Она сидела за столом, обхватив кружку с остывшим чаем, и в её глазах стояли слёзы. Её пальцы нервно теребили край скатерти, а плечи слегка подрагивали. — Я боюсь за него.

— Он справится, — ответила Ольга, стараясь, чтобы голос звучал ободряюще. Она даже заставила себя улыбнуться — лёгкой, уверенной улыбкой. — Он сильный.

Карина посмотрела на неё, и на секунду Ольге показалось, что девушка видит её насквозь, видит и удовлетворение, и холодную расчётливость, и ту тёмную мысль, что жила где-то на задворках сознания. Но Карина лишь кивнула и вышла из кухни.

Ольга осталась одна. Она допила чай, поставила кружку в раковину и направилась к себе. В коридоре она столкнулась с Семёном. Он шёл ей навстречу, и в его глазах было что-то, от чего она замедлила шаг, не просто недовольство, а какая-то холодная решимость, будто он уже всё решил и теперь лишь ждал её реакции.

— Зайди ко мне, — бросил он, проходя мимо, и его голос прозвучал так, что она не посмела ослушаться.

В его комнате было темно. Семён сидел на кровати, опустив голову, и крутил в руках зажигалку. Пламя то вспыхивало, то гасло, отбрасывая на стены рваные тени, которые то вытягивались в длинные пальцы, то сжимались в клубок.

— Нужно подтолкнуть их, — сказал он, не глядя на неё. — Викинг ждёт. Он дал нам время, но оно заканчивается. Его голос был ровным, почти безразличным, но Ольга чувствовала напряжение, висевшее в воздухе, как перед грозой.

— Дмитрий никуда не поедет, пока не найдёт Аню, — ответила Ольга, прислоняясь к стене. — Ты же видишь, он сам не свой. Он ни о чём другом не думает.

— Вот и хорошо, — Семён поднял голову, и в его глазах отразилось пламя зажигалки, высветив жёсткую, жестокую улыбку. — Значит, решение за другими. За теми, кто мыслит здраво. Нужно, чтобы они сами захотели уйти. Чтобы поняли, здесь оставаться нельзя.

— И как ты это сделаешь?

Он щёлкнул зажигалкой, и огонь, на секунду осветив его лицо, высветил резкие черты, впалые щёки, холодный блеск в глазах.

— Устроим маленький пожар, — произнёс он тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько угрозы, что Ольга невольно вздрогнула. — Небольшой, показательный. Чтобы все почувствовали: опасность рядом. Чтобы страх сделал за нас всю работу.

Ольга сглотнула. В груди что-то сжалось — не страх, нет, а скорее предвкушение, смешанное с тревогой. Она знала: обратного пути уже не будет.

— Когда? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Завтра ночью, — Семён закрыл зажигалку, и комната погрузилась в полную темноту.

Ольга кивнула, хотя он не мог этого видеть. Она уже представляла, как языки пламени будут лизать балки, как дым заполнит коридоры, как люди в панике выбегут на улицу, и как они, напуганные и растерянные, примут любое предложение о спасении. Любое. Даже то, что исходит от Викинга.

За окном послышался шорох, возможно, ветер качнул ветку, а может, кто-то следил за ними из темноты. Ольга поежилась и вышла в коридор, чувствуя, как воздух становится тяжелее, будто сама ферма уже знала, что её ждёт.

* * *

Огонь начался на рассвете. В тот час, когда небо на востоке только начинало светлеть, окрашивая облака в бледно-розовые и сиреневые тона, а на ферме ещё спали. Ольга проснулась от запаха дыма, резкого, едкого, пробирающего в самые лёгкие. Он уже заполнил комнату, оседая на языке неприятной горечью. Она села на кровати, прислушиваясь: где-то за окном трещало, шипело, слышался низкий гул, будто проснулся древний зверь. В следующую секунду за окном вспыхнуло зарево — оранжевое, жадное, пожирающее тьму.

— Пожар! — закричал кто-то в коридоре. Голос дрожал, срывался. — Вставайте! Пожар!

Она выбежала в коридор вместе со всеми. В доме царила паника: люди метались, натыкаясь друг на друга, кто-то хватал вёдра, кто-то тащил одеяла, чтобы сбивать пламя. Сквозь открытые окна доносился треск горящих досок, вой ветра, раздувающего огонь.

Огонь полыхал у восточной стены, там, где стоял генератор, сердце фермы, единственный источник света в этом доме. Пламя уже лизало стены сарая, перекидывалось на крышу, и чёрный дым, густой, ядовитый, застилал небо, превращая рассвет в сумерки. Воздух наполнился жаром, запахом горящего дерева и пластика, металлическим привкусом палёного металла.

— Генератор! — закричал Денис, выбегая из дома. Его голос перекрыл общий гомон. — Генератор горит!

Ольга стояла в стороне, наблюдая, как люди мечутся, пытаясь спасти то, что ещё можно спасти. Елена и Карина таскали вёдра с водой из колодца, их руки дрожали, капли падали на землю, не долетая до огня. Яна с Пашкой оттаскивали от огня инструменты и мешки с крупой, спотыкались, падали, но поднимались и бежали снова. Сергей с Никитой пытались сбить пламя с крыши сарая, Сергей кричал что-то, но его слова тонули в треске огня и гуле дыма.

Дмитрий тоже был здесь, он выскочил одним из первых, и на его лице, впервые за эти дни, не было той тупой, бездонной тоски. Только ярость. Холодная, бешеная ярость человека, который теряет последнее.

— Тушите! — рявкнул Дмитрий, и сам бросился к колодцу. Его движения были резкими, почти судорожными, но в них появилась цель, которой не было раньше. Он схватил ведро, зачерпнул воды, выплеснул её на горящую стену, пар поднялся облаком, зашипел.

Ольга тоже взяла ведро, побежала к огню, но делала это так, чтобы не слишком приближаться, чтобы не слишком усердствовать. Она видела, как Семён, пробегая мимо, бросил на неё короткий взгляд и в этом взгляде была усмешка. Их план работал.

Пожар тушили больше часа. Когда последнее пламя забилось в углях и погасло, на ферму опустилась тишина, тяжёлая, гнетущая, пропитанная гарью и пеплом.

Генератор, который Виктор так бережно чинил, который давал им свет по вечерам, когда за окнами сгущалась тьма, стоял