Я лично летал с Летти в отпуск в Картахену — и там, чёрт возьми, все забито! На него нет ни одной зацепки, кроме твоей «интуиции»…
— Это не интуиция! — голос Гордовски сорвался, он чудовищным усилием воли заставил себя разговаривать ровно. — Это гребаная цепочка, гребаный…почерк! Марк, давай я тебе покажу, что нарыл…в личной встрече… Это не совпадения! Это оперативный рисунок, работа одного мозга!
— Мозга наркобарона, который вдруг стал финансовым гением и геополитическим стратегом? — в голосе Марка прозвучало откровенное неверие. — Стив, ты читал его биографию? Деревенский парень, который с нуля выстроил империю. Талантливый предприниматель. Жесткий, да, но таких много. Ты хочешь, чтобы я рискнул карьерой, а агентство — международным скандалом, из-за чего? Из-за того, что у какого-то колумбийца, такая же, мать её, собака, как в операции на другом конце света⁈
Гордовски закрыл глаза. Он представил себе лицо Марка: практичное, умное, циничное. Человека, который верит в факты, досье, официальные заключения. Того, кто давно усвоил главное правило: не высовывайся. Система не любит тех, кто видит монстров там, где начальство видит выгодных партнёров.
— Марк, — голос Гордовски стал хриплым, усталым, лишённым всякой надежды. — Поверь мне как другу. Если я ошибаюсь — мне конец. Но если я прав, а мы ничего не сделаем… конец может быть всем нам. Не в смысле пули в голову. В смысле мира, где такие, как он, дергают за ниточки правительства, взрывают экономики и выращивают целые поколения фанатиков в своих школах. Он не строит картель или банду или даже мафию. Он строит… архетипическое Зло. Рациональное, расчётливое, одетое в костюм от Brioni.
Гордовски всей душой верил в то, что говорил: он был уверен, что за действиями Эскобара стояла совсем не жажда денег, которые, тот, судя по всему, мог разве только не печатать. Это скорее походило на жажду хаоса, хаоса как инструмента. Хаоса, который ослабляет одних, отвлекает других и позволяет незаметно строить свою империю в тени рушащихся колоссов.
Он уничтожил конкурентов в Колумбии, подставив их собственному государству и США. Он ослабил Британию, спонсируя ИРА и, возможно, спровоцировав фолклендскую катастрофу. Он укреплял свои позиции в Боливии, сначала помогая прийти к власти правым, а затем перейдя на сторону левых, и попутно ослабив и тех, и других.
Каждый его шаг, каждая операция «под чужим флагом» вели к одной цели: созданию даже не государства в государстве, а альтернативного центра силы, невидимого и вездесущего, как радиация. И такого же опасного.
На другом конце провода, тем временем, повисла мёртвая тишина. Гордовски слышал лишь собственное прерывистое дыхание.
— Дружище, — наконец сказал Марк, и его голос звучал уже не как голос друга, а как голос представителя Системы. Окончательный, беспощадный. — Я тебе сочувствую, правда. Но ты выгорел и себя не слышишь. У тебя непростой период, личная жизнь в жопе… Я это всё понимаю, поверь. Послушай меня как друга: съезди куда-нибудь. На сраную рыбалку, в горы или на Гавайи. Заведи девушку — или несколько. Завались в бордель и натрахайся до безумия. Напейся, в конце концов. Накурись. Или все сразу — но перестань копать себе яму: начальство уже не просто недовольно. Босс вполне серьёзно считает, что если ты пройдёшь ещё чуть-чуть дальше по этой дороге, то станешь угрозой оперативной безопасности. Если ты вылезешь со своей теорией ещё раз… тебя не отправят в отпуск. Тебя сдадут психиатрам. Или хуже. Оставь это. Это не приказ, а добрый совет — не начальства, а друга.
Последовала ещё одна пауза, но Гордовски уже примерно знал, что услышит.
— … Стив, тебе дали от ворот поворот. Жёстко. И мне Фосетт лично намекнул, что любая помощь тебе будет расценена как соучастие в твоей… ну, в твоей самодеятельности. Мне до пенсии три года, а у меня дочь в колледже.
Гордовски медленно опустил трубку. Он сидел неподвижно, глядя в темноту комнаты. Отказ Марка не стал неожиданностью. Но в нём была последняя, ледяная ясность. Фосетт, отправляя его в отпуск, прекрасно знал, что Стивен не остановится. И позаботился о том, чтобы связи не сработали. Если уж Марк не готов его слушать…
Он подошёл к окну, раздвинул грязные занавески. Дождь усиливался. Город жил своей жизнью, слепой и безразличной. В нём были люди, которые думали, что мир всё ещё вращается вокруг привычных осей: США против СССР, свобода против коммунизма. Они не видели, как под этим шумным карнавалом пробивается новый, чудовищный росток. Гидра с лицом благодетеля, финансируемая наркотиками, вооружённая экстремистами и защищённая легальным бизнесом.
«Он прав, — подумал агент с горькой усмешкой. — Это теория суперзлодея. Потому что мир стал таким местом, где они возможны».
Стивен вернулся к столу. Его взгляд упал на толстую папку с надписью «ANTELOPE. СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ДЛЯ ВНУТРЕННЕГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ». В ней лежали не доказательства. Там лежали намёки. Следы, которые вели в никуда, обрывались на подставных фирмах, мёртвых свидетелях, фальсифицированных документах хунты. Идеальная оперативная работа. Безупречная.
Но он-то видел изнанку. Видел почерк. Слишком сложный, слишком элегантный для грубых рук военных или спецслужб. Это был почерк художника, который использовал геополитику как холст, а человеческие жизни — как краски. И этот художник подписывался одним и тем же штрихом: созданием хаоса с безупречно чистыми руками.
Он больше не мог пойти к своим. Они ослепли. Их ослепили деньги Эскобара, вложенные в американскую экономику? Его помощь Картеру? Или просто бюрократическая инерция, неспособная поверить в столь масштабное зло, исходящее не от Кремля, а из страны третьего мира?
Гордовски вышел на улицу, под дождь и пошёл. Он шёл без цели, ноги несли сами. Мимо него проплывали огни магазинов, офисов, какой-то рекламы. Чикаго — город-символ. Город-иллюзия.
Он думал об Эскобаре. Не о бандите, а о конструкторе, который строил своё государство. Тихо, методично, заливая фундамент наркодолларами, возводя стены из легального бизнеса и народной любви, готовя армию из детей-фанатиков. А что делали они? ЦРУ? ФБР? Играли в войнушку с его конкурентами, по сути, работая на него. Белый дом? Смотрел на Колумбию как на источник дешёвой рабочей силы и плацдарм против коммунизма, не замечая, как растёт новая, чудовищная гибридная угроза.
Гордовски глубоко вдохнул. Воздух обжёг лёгкие.
И тогда мысль, которая маячила на задворках сознания все эти недели, вышла на первый план. Чёткая, отточенная, как бритва.
У него не было выбора. Вернее, выбор был между двумя видами предательства.
Предать присягу, страну, всё, во что он верил всю свою сознательную часть жизни. Или предать саму истину, предать будущее, позволив болезни разрастись до неизлечимой стадии. Предать букву закона деланием — или предать его дух неделанием…
Стивен вышел на пляж и по песку дошел до самого берега, глядя на тёмные воды озера Мичиган. Отражение городских огней колыхалось на поверхности, как разбитая зеркальная мозаика. Таким же разбитым было сейчас всё, что он знал.
Он был агентом ЦРУ. Его работа — защищать интересы Соединённых Штатов. И что, чёрт возьми, было большей угрозой этим интересам, чем стремительно богатеющее наркогосударство, растущее у них под боком, с деньгами, покупающими политиков, и армией фанатиков? Государство, от поставляемой отравы которого умирают десятки тысяч человек — а жизни рушатся у ещё большего количества людей.
И что он должен делать, если его страна отказывалась видеть угрозу? Очень простой ответ, на самом деле: его долг — найти тех, кто увидит. Кто будет мотивирован. Кто будет мстить.
Но иногда, подумал он, глядя на воду, измена системе — это последняя форма верности тому, ради чего система, как предполагалось, должна была существовать. Вере в закон, порядок, безопасность. Он же не побежит к русским. Он пойдёт к тем, кого Эскобар покалечил больше всего. К тем, чья ненависть была свежа и остра.
