Они вошли в низкое, но довольно светлое помещение, перегороженное прилавком. На стенах висели образцы фоторабот, за прилавком была приоткрытая дверь, ведшая, видимо, в студию. Там царил полумрак. Пахло химикатами. В глубине за дверью слышались шаги и едва различимое пение, словно кто-то напевал себе под нос.

Не найдя звонка или колокольчика, Костиков постучал костяшками пальцев по прилавку.

— Добрый день, хозяин! — крикнул старлей в полумрак полуприкрытой двери.

В глубине что-то стукнуло и послышалась возня, словно переставляли ящики или банки. Ватагин расстегнул кобуру и сделал шаг в сторону, уходя с возможной линии огня. Костиков же, напротив, как ни в чем не бывало принял расслабленную позу, опершись рукой на прилавок. На крик из-за двери вышел хозяин. Было ему лет около шестидесяти, одет аккуратно, хотя и не в новое, с круглыми очками на лбу.

— Доброй день, молодые люди, — сказал фотограф, на ходу снимая нарукавники. — Желаете сфотографироваться? К сожалению, сегодня не получится.

— Вот как? — удивился Костиков. — А я смотрю, у вас открыто. Вот незадача.

— Виноват, — услужливо принялся оправдываться фотограф, разводя руками. — Вследствие отсутствия материалов. Фотопластинок нету, фотобумаги нету, реактивов также почти не осталось.

— Так отчего же вы держите дверь открытой? — удивился Ватагин.

— Открытая дверь, молодой человек, оставляет человеку надежду на то, что в нее войдет его судьба, — пояснил фотограф.

— А не страшно? — вкрадчиво поинтересовался Костиков.

— А чего мне бояться, молодые люди? Я одинокий человек, всю жизнь занимаюсь одним и тем же…

— А как вы работали при немцах? — прервал Костиков рассуждения фотографа.

— Ставил фотопластинку в аппарат, просил смотреть в объектив и не моргать, — иронично ответил фотограф.

— Значит, при немцах фотопластинки были?

— Были. Глупо это отрицать, — кивнул фотограф, ничуть не смутившись. — Более того, чистые фотопластинки были у меня даже вчера, но сегодня они кончились. Возможно, будут завтра или послезавтра. А сегодня, молодые люди, я ничем не могу вам помочь.

— Иван Дмитриевич, а все-таки, как вы умудрились не закрыть дело при немцах? — спросил Костиков. — Нам известно, что вы получили разрешение от местного бургомистра. И неоднократно выполняли для немцев фотосъемку. Что конкретно вы снимали?

— Я вас понял, — фотограф снял очки и присел на стул. — Не возражаете? Я присяду.

— Пожалуйста, — кивнул Костиков, присаживаясь на край прилавка. — Только руки держите на виду.

— Я сразу понял, кто зашел ко мне в открытую дверь, — улыбнулся фотограф. — Но я не боюсь. Перед войной меня забирал НКВД, при немцах забирало Гестапо, при них же меня регулярно проверял Корсун. И все они обязательно спрашивали у меня одну вещь. Откуда у Ивана Дмитриевича Петрова два Георгиевских креста. Отвечу сразу: один за Восточную Пруссию, другой за Галицию.

— Нас не очень интересуют ваши прошлые военные заслуги, — заметил Костиков. — Нас интересует, как вы сотрудничали с немцами.

— Я с ними не сотрудничал, — отрезал фотограф. — Я русский человек. Именно русский, а не советский, ну уж чем богат. К счастью, моя профессия позволяет мне держать нейтралитет.

— Но нам известно, что вы неоднократно привлекались немцами для каких-то работ. За вами даже присылали машину, — настаивал старлей. — И об этом есть свидетельства, в том числе и немецкие.

— Местный начальник полиции по фамилии Корсун был человеком старательным. Но при этом очень недалеким. И как многие ему подобные, очень тщеславная и самонадеянная сволочь.

Фотограф снял очки и принялся протирать их носовым платком.

— Он очень любил выполнять и перевыполнять немецкие распоряжения и при этом сопровождать их подробными отчетами и фотографиями. Правда, таких пластинок вы у меня не найдете. Их он всегда забирал. Да, я ездил с ним, когда он собирал по округе евреев. Да, я видел и снимал, когда он собирал молодежь для отправки в Германию. Когда он выявлял неблагонадежных и вешал их на площади, я тоже это снимал. Я ездил с ним и снимал. Он приносил фотопластинки, я снимал, он забирал эти пластинки. Я свидетель, у которого нет никаких доказательств.

— Интересная история, — покивал Костиков. — Но я имею право вам не верить, Петров.

— А я и не прошу мне верить, — совершенно спокойно ответил фотограф.

— Вы так говорите, потому что знаете, что Корсун ушел с немцами, а вы теперь для него недосягаемы. Но есть нестыковка, Иван Дмитриевич. Почему Корсун, уходя, не забрал вас с собой или, что проще, не убил? Раз уж вы свидетель его преступлений. Рассчитывал вернуться? Или использовать вас как своего агента? Может, он и не ушел с немцами, а по лесам прячется?

— Корсун не может меня убить, как бы ни хотел. И тем более не может сюда вернуться, — фотограф водрузил очки на нос. — Он тоже спрашивал меня, за что я, такая ничтожная старая размазня, получил Георгия. Он так обнаглел от своей власти, что регулярно приходил вот сюда, пил шнапс, закусывал конфискованным салом, об этом и спрашивал. И однажды я ему рассказал, а он этого рассказа не пережил.

— Не понял, — соскочил с прилавка Костиков.

— Вот в этой комнате я показал ему, за что получил своего первого Георгия. Принес с соседского двора двузубые вилы и показал. В один из дней четырнадцатого года наш батальон трижды поднимался в штыковую контратаку.

— Минутку! — старлей оборвал фотографа, обошел прилавок и впился в него глазами. — Вы хотите сказать, что закололи начальника полиции вилами и остались живы? И немцы вас не искали и не применили карательных мер к населению?

— Колоть штыком — это как на велосипеде кататься, когда научился, уже не забудешь, — не поведя глазом, ответил фотограф. — Я закопал тело в подвале и ушел в лес. Утром пришла Красная армия, и немцам стало не до него. Думаю, они до сих пор гадают, куда он делся. Приехал он один, уже пьяный, после очередного рейда против неблагонадежных, и всю ночь собирался пьянствовать и издеваться над старой размазней.

— Иван Дмитриевич, — отшатнулся от фотографа Костиков. — Тело начальника полиции Корсуна лежит у вас в подвале и вы готовы это доказать?

— А что тут странного? — удивился фотограф. — Конечно, лежит, могилу я ему заранее выкопал. Место я вам покажу, лопата в сарае.

— Так, — остановил фотографа Костиков и повернулся к Ватагину: — Коля, ты остаешься здесь, глаз с него не спускай, в подвал не ходи. Я к нашим. До моего возвращения никого не впускай. Будут рваться, задерживай.

Костиков быстрым шагом вышел на улицу. Ватагин, все это время стоявший как приклеенный, ожил и подошел к прилавку.

— Прощу вас оставаться на месте, — сказал Николай и прошел к приоткрытой двери.

— Там студия, а дальше лаборатория, для проявки