Вечером третьего дня он стоял в густой, спасительной тени стены у восточного крыла общежития, ожидая Дениса для очередной вылазки за периметр. Ночь уже опустилась на лагерь: холодная, промозглая, обещавшая скорый снег. Ветер завывал в щелях, гонял по двору обрывки бумаги и мелкий мусор, заставляя редких прохожих ёжиться и ускорять шаг. И вдруг, на самой границе света и тени, у дальнего конца двора, где начинались гаражи, он увидел их.

Паша и Яна.

Они были далеко, метров за сто, и в неверном, дрожащем свете редких фонарей их фигуры казались маленькими, почти нереальными. Они шли через двор вместе, как обычно, держась за руки и о чём-то тихо переговариваясь. Их фигуры, закутанные в тёплые, но безликие куртки, казались какими-то сгорбленными, потерянными. В руках они несли маленькие, нелепые узелки, словно собирались в короткую дорогу. За ними, словно приклеенная тень, бесшумно следовал Семён. Он не подгонял их, не толкал, даже не смотрел в их сторону. Он просто шёл сзади, но его присутствие было тяжёлым, давящим, неотвратимым. Его правая рука лежала на поясе, в опасной близости от кобуры с пистолетом.

Дмитрий почувствовал, как внутри всё похолодело, а сердце сначала пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Что они здесь делают? В это время? Куда они идут? И почему с ними Семён?

Он уже рванулся вперёд, чтобы окликнуть их, чтобы догнать, спросить, в чём дело. Но расстояние было слишком велико. Они уже скрылись за углом гаража, а когда он, задыхаясь, добежал до того места, их и след простыл. Он метался между рядами ржавых контейнеров и тёмных построек, вертел головой, прислушивался, но вокруг была только ночь, тишина и холод. Они исчезли, растворились в темноте, словно их и не было.

Он не знал, куда они пошли. Не знал, зачем. Не знал, видели ли они его. Скорее всего, нет. Он был для них лишь тенью в другом конце двора. Но он знал одно: что-то произошло. Что-то страшное и непоправимое.

В этот момент последние сомнения, ещё теплившиеся где-то в глубине души, рухнули, словно карточный домик под порывом ветра. Девочка была права. Всё, что она говорила, было страшной, чудовищной правдой. А он, слепой дурак, не поверил. Не захотел поверить. И теперь он не знал, где их искать. Знал только, кто может знать.

Ярость, слепая, бешеная, всепоглощающая, затуманила разум, окрасила мир в багровые тона. Он не помнил, как бежал через двор, не чувствуя холода, не замечая ничего вокруг. Он не помнил, как ворвался в здание штаба, как расталкивал попадавшихся на пути людей, не слыша их возмущённых криков. Он влетел в приёмную Викинга, маленькую, скудно обставленную комнатушку, где за столом, заваленным бумагами, сидел его секретарь — пожилой, лысоватый мужчина в очках с толстыми линзами.

— Где он⁈ — прорычал Дмитрий, и его голос, сорванный на хрип, прозвучал как рык раненого зверя.

Секретарь побледнел, его нижняя челюсть задрожала. Он молча, не в силах вымолвить ни слова, указал дрожащей рукой на массивную, обитую железом дверь кабинета. Дмитрий, не раздумывая, с силой ударил в неё ногой. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

Викинг сидел за своим огромным, заваленным картами и бумагами столом, в круге уютного, жёлтого света от старомодной зелёной лампы. Он что-то писал в потрёпанном блокноте, и даже не поднял головы, когда Дмитрий ворвался в его святая святых. Его лицо было спокойным, сосредоточенным. Лишь на мгновение его рука с ручкой замерла.

— Куда? — голос Дмитрия сорвался на хрип, полный боли и ярости. — Куда ты их дел, ублюдок⁈ Пашу и Яну! Куда ты их отправил⁈

Викинг медленно, словно делая огромное одолжение, отложил ручку в сторону, аккуратно закрыл блокнот и только потом поднял на него глаза. В них не было ни страха, ни удивления, ни даже раздражения. Только холодное, ледяное спокойствие, от которого у Дмитрия мороз пробежал по коже.

— Успокойся, Дмитрий. Сядь. Выпей воды. Ты сам не свой, — произнёс он ровным, почти отеческим тоном.

— Я спросил, куда ты их дел! — Дмитрий сделал шаг вперёд, сжимая кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

Викинг вздохнул и откинулся на высокую спинку кожаного кресла.

— Они там, где должны быть. Там, где они нужны. Это не твоё дело.

— Это мои люди! Мои дети! Это моё дело!

— Твои люди? — Викинг усмехнулся, и от этой усмешки, холодной и презрительной, у Дмитрия кровь застыла в жилах. — Здесь всё моё. Ты ещё не понял? Ты сам — мой. Ты пришёл сюда, потому что тебе было некуда идти. Я дал тебе кров, еду, защиту. А ты врываешься в мой кабинет и требуешь ответа, словно мы на равных. Мы не на равных, Дмитрий. И никогда ими не были. В этом новом мире не у всех есть право на жизнь! И ты, и твои люди — вы все живёте здесь только потому, что я это позволяю. Запомни это!

— Я убью тебя, — тихо, но отчётливо, чеканя каждое слово, произнёс Дмитрий.

Викинг рассмеялся. Этот смех, раскатистый, полный искреннего, почти детского веселья, стал последней каплей. Дмитрий бросился на него.

Первый удар Дмитрий нанёс со всей дури, вложив в него всю свою ярость и боль, всю свою ненависть к этому человеку. Его кулак, рассекая воздух, летел прямо в ненавистное, спокойное лицо. Викинг даже не попытался уклониться. Он принял удар кулаком в скулу, мотнул головой, и на его лице заиграла довольная, кровожадная улыбка. Из рассечённой скулы потекла тонкая струйка крови, но он, казалось, даже не заметил её.

Дмитрий ударил снова, целясь в челюсть. Викинг перехватил его руку, словно играючи. Его пальцы, твёрдые, как стальные клещи, сомкнулись на запястье Дмитрия и сдавили с чудовищной, нечеловеческой силой. Острая, пронзительная, сводящая с ума боль прошила руку Дмитрия от пальцев до самого плеча, заставив его вскрикнуть. Он попытался ударить левой, но Викинг легко блокировал удар и нанёс свой — короткий, резкий, без замаха, прямо в солнечное сплетение. Дмитрий сложился пополам, словно перочинный нож, хватая ртом воздух и не в силах сделать вдох. Перед глазами поплыли чёрные, расплывчатые пятна.

А потом Викинг перестал сдерживаться. Он был крупнее, тяжелее и, что самое главное, он был безжалостен. Он бил методично, расчётливо, не вкладывая в удары эмоций. Словно колол дрова. Удар в лицо, с влажным, тошнотворным хрустом сломался нос. Кровь брызнула фонтаном, заливая стол, бумаги, окропляя зелёную лампу алыми