И был Денис.

Она помнила их первую встречу. Она, вымокшая под ледяным дождём после патруля, столкнулась с ним в дверях склада. Он просто протянул ей свою сухую, ещё тёплую куртку, ничего не сказав, лишь коротко, по-дружески улыбнувшись. И эта улыбка, открытая, немного смущённая, вдруг осветила его лицо, сделав его удивительно… родным. С тех пор она ловила себя на том, что ищет его взглядом в толпе, что её сердце начинает биться чаще, когда она слышит его голос.

В следующий раз они столкнулись у входа в столовую. Она несла тяжёлый поднос с грязной посудой, когда он, выходя, придержал для неё дверь. «Спасибо», — пробормотала она, чувствуя, как предательски краснеют щёки. «Не за что», — ответил он, и его взгляд задержался на ней на мгновение дольше, чем требовала простая вежливость.

А потом был тот вечер у костра. Во дворе, у старой бочки, в которой пылал огонь, собрались несколько человек из их группы. Они грелись, тихо переговариваясь, передавая по кругу кружку с горячим чаем. Диана присела на край деревянного ящика, чувствуя себя чужой на этом празднике жизни. И вдруг рядом с ней оказался Денис. Он молча протянул ей кружку с обжигающим, пахнущим травами напитком.

— Пей. Согреешься, — сказал он.

Они говорили ни о чём и обо всём сразу. О том, как пахнет снег. О том, скучает ли он по прежней жизни. О том, есть ли шанс, что всё это когда-нибудь закончится. Он смотрел на неё иначе, чем на остальных. В его взгляде было не просто сочувствие, а что-то более тёплое, личное. Что-то, от чего у неё внутри всё замирало.

Она не знала, как назвать это чувство. Оно было слишком хрупким, слишком новым, чтобы давать ему имя. Но оно было. И оно согревало её.

Сегодня страх стал явью. Страшной, удушающей, беспощадной явью.

Она возвращалась с дежурства на северной стене, когда увидела его. Знакомый УАЗ. Тот самый, с облупившейся краской и вмятиной на заднем борту. Из него вышли двое — Илья и Соколов. Их лица были непроницаемы, но в движениях сквозила деловитая мрачность.

Они вошли в подъезд. Сердце Дианы рухнуло вниз и забилось где-то в горле, мешая дышать. Она бросилась следом, но не успела. Дверь в комнату дяди Антона уже была распахнута. Она увидела, как его, бледного, осунувшегося, ставшего вдруг таким маленьким и беспомощным, поддерживая под руки, выводят в коридор.

— Дядя! — крикнула она, проталкиваясь вперёд. Илья преградил ей путь, выставив руку.

— Не лезь, девочка, — сказал он тихо, но в его голосе не было угрозы. Скорее, усталость. — Так надо.

— Куда вы его⁈ Куда⁈ — она пыталась заглянуть ему за плечо, видела, как дядя Антон, сгорбившись, еле переставляет ноги. Его правая нога, больная, была как-то странно вывернута.

— К врачу, — коротко бросил Соколов, не оборачиваясь. — Лечить.

— К какому врачу⁈ — Диана почти визжала. — Что за врач⁈ Здесь нет ни одного нормального врача! Только какая-то ветеринарша! Вы его к лошадиному доктору ведёте⁈

Илья бросил на Соколова быстрый, тревожный взгляд. Тот только мотнул головой.

— Там есть кому лечить, — отрезал Соколов, и его голос прозвучал холодно и безапелляционно. — Иди к себе, Диана. Не мешай. Так будет лучше для него.

Она видела, как дядю Антона вывели на улицу. В проёме двери на мгновение мелькнуло его лицо: испуганное, растерянное, старческое. Он встретился с ней взглядом и попытался улыбнуться. Получилось жалко, беспомощно. Дверь УАЗа захлопнулась, отрезав его от неё, словно крышка гроба. Машина взревела мотором и укатила прочь, оставляя за собой только облако сизого выхлопа и гулкое эхо в её душе.

Диана стояла на крыльце, обхватив себя руками, и не могла пошевелиться. Холодный ветер трепал волосы, но она не чувствовала холода. Внутри всё оледенело. Слова Соколова звучали в голове, как приговор. «Там есть кому лечить».

Она вспомнила рассказ Алёны. Вспомнила её побелевшее лицо и трясущиеся губы. «Их увозят… и они не возвращаются. Никогда». Вот и всё. Её дядю тоже увезли. И он тоже не вернётся. Это был конец. Конец её надеждам, её маленькой семье. Она осталась одна. И ещё Ромка, который сам каждый день рискует жизнью на вылазках.

Нет. Так не может быть. Должен быть кто-то, кто сможет помочь. Кто-то, кому не всё равно. Кто-то, кто не является частью этой проклятой машины Викинга.

Дмитрий.

Она сразу же подумала о нём. Высокий, молчаливый, с упрямым подбородком и глазами, в которых жила та же боль, что и у неё. Боль потери. Он искал свою женщину. Он понимал, что такое, когда у тебя отнимают родного человека. Он был единственным, кто мог её услышать. Единственным, кто не был «своим» в этом лагере.

И ещё она вспомнила Дениса. Его тёплую, смущённую улыбку. Его взгляд, от которого у неё теплело на душе. Он был там, с ними. Он был частью этой маленькой, сплочённой группы, которая держалась особняком. Если Дмитрий не поверит, не захочет помочь, может, Денис сможет его убедить? Эта мысль была хрупкой, как первый лёд, но другой у неё не было.

Решение пришло мгновенно. Она дождётся ночи. И пойдёт к ним. К Дмитрию. К Денису. К тем, кто, возможно, ещё не разучился быть людьми в этом обезумевшем мире.

* * *

Ночь опустилась на лагерь быстро и беспощадно, словно кто-то огромный и равнодушный накрыл его сверху плотным, тяжёлым чёрным одеялом. Вязкая, густая темнота заполнила все щели между домами, контейнерами и вышками, поглотила звуки, сделав их приглушёнными и далёкими, и оставила после себя только пронизывающий, колючий холод и мертвенную, звенящую тишину. Лишь изредка эту тишину нарушал ленивый лай собак где-то у ворот да мерный, успокаивающий гул генератора.

Диана, закутавшись в тёплую, добротную куртку на синтепоне, одну из тех, что в изобилии вывезли из торговых центров ещё в первые недели, кралась вдоль ровной, недавно подкрашенной стены общежития. Куртка сидела хорошо, была почти новой, без дыр и потёртостей, и от неё пахло лишь холодным ночным воздухом