этот народ и мешает осуществлению идеи вселенской теократии, и эта проблема заключается в том, что еврейский народ не признает Христа как Мессию, как Богочеловека. Это вместе с тем основная причина разобщения, разлада между евреями и христианами, многовекового религиозного и исторического антагонизма между иудаизмом и христианством. Деятельность пророков, которые провозглашали всеобщность избавления, значительно способствовала тому, чтобы избавить Израиль от национального сепаратизма и религиозной исключительности, однако решающее препятствие к этому, заключающееся в непризнании Мессии Богочеловека, существует до сих пор. Однако, по мнению Соловьева, тот факт, что евреи не признают во Христе Мессию, в большей мере является виной самих христиан, нежели евреев. Проблема, пишет Соловьев в своем сочинении Еврейство и христианский вопрос, заключается в том, что “евреи всегда относились к нам по-еврейски, мы же, христиане, напротив, до сих пор не научились относиться к евреям по-христиански” Истинно христианское отношение к евреям определяют заветы Евангелия, так же, как отношение евреев к “неверным” (по-еврейски к “гоям” – goim) определяют основы иудаизма. Между тем если евреи относились к христианам в соответствии с этими основами иудаизма, то о христианах нельзя сказать, что они относились к евреям “по-христиански”. “Христианский мир” никогда не относился к евреям “по-христиански”, то есть в соответствии с заветами Евангелия, напротив, он постоянно нарушал, ломал основы Христовой религии, видя в евреях извечных врагов Евангелия, приписывая им самые худшие черты и свойства, например “практический материализм”, “жажду наживы” и т. п.[592]

Однако христианская Европа могла бы многому научиться на примере религиозного подхода евреев к вопросам взаимоотношения с людьми иной веры. По сравнению с верой евреев и еврейским религиозным “фанатизмом” вера христианской толерантной Европы выглядит бледно. Дело в том, говорит философ, что толерантность имеет смысл только тогда, когда она проистекает из глубокой религиозности и горячей приверженности правде собственной религии; если же ее основой становится религиозное равнодушие, то она теряет всякий смысл. А именно такую позицию по отношению к иудаизму занял христианский мир, демонстрируя как по отношению к основным принципам собственной веры, так и по отношению к другим религиям всего лишь и только “бессильный индифферентизм” Толерантность имеет смысл тогда, когда она происходит из глубокой веры и осознания верующим своей высшей моральной силы; но в том случае, когда толерантность проявляет религиозно индифферентный человек, она является всего лишь выражением его неверия. С этой точки зрения “религиозный фанатизм” стоит гораздо выше, нежели религиозный индифферентизм, поэтому, как пишет Соловьев, “просвещенная Европа не имеет основания обижаться на мрак Средневековья с его религиозным фанатизмом и не имеет основания хвалиться своей религиозной терпимостью” Причину размежевания следует искать в обеих сторонах, а вывод Соловьева может показаться поразительным:

“Мы потому отделены от иудеев, что мы еще не вполне христиане, и они потому отделяются от нас, что они не вполне иудеи. Ибо полнота христианства обнимает собою и иудейство, и полнота иудейства есть христианство” (С. 139).

Центральной категорией, в парадигме которой философ пытается решить проблему соотношения иудаизма и христианства, является религия Богочеловечества. Она же – как категория футуроцентрическая – открывает для него возможность преодоления извечной фатальной вражды между еврейским и христианским миром. Можно выделить три исторические фазы, в которых выявляется отношение иудаизма к истине Богочеловечества:

“Прежнее иудейство жило верой и надеждой на обетованное Богочеловечество; настоящее иудейство живет протестом и враждой к непризнанному Мессии Богочеловеку, начатку богочеловечества на земле; грядущее иудейство будет жить полной жизнью, когда в обновленном христианстве найдет и узнает образ совершенного Богочеловечества” (Рим 11:26).

Однако, пока этого не произошло, разделение является фактом, с которым надо считаться. Но с другой стороны, существует основная предпосылка, которая позволяет лелеять надежду на будущее преодоление исторического и религиозного размежевания между христианством и иудаизмом. Этой предпосылкой является то, что “Он Сам (Христос. – Я.К.), преданный и убитый иудеями (евреями), Богочеловек Христос, Он Сам, Своим телом и душой человеческой, был чистейшим евреем”. Тот факт, что часть евреев не признала в Христе Мессию, не перечеркивает того факта, что остальная часть Израиля признала Его. Следовательно, то обстоятельство, что Израиль отказывается от Богочеловека, не признает Его, следует считать обстоятельством, имеющим отношение лишь к определенному историческому периоду, а не к окончательному осуществлению цели спасения человечества. Об этом говорят и тексты Ветхого Завета, и Новый Завет. Надежду на спасение всего Израиля подтверждают слова апостола Павла: “И так весь Израиль с п а с е т с я” (Римл 11:2).

Однако глубочайшую основу историософического оптимизма Соловьева образует религиозная предпосылка, а именно общая для христианства и иудаизма истина Богочеловечества. Она указывает на то, что христианство невозможно оторвать от иудаизма, так же как иудаизм нельзя оторвать от христианства; что же касается различий между ними, то они не являются сами собой очевидными и требуют “отдельного и сложного выяснения”. Соловьев сводит эти моменты к трем вопросам, а именно:

“1) Почему Христос был иудеем, почему краеугольный камень вселенской церкви взят в доме израилевом? 2) Почему большая часть Израиля не признала своего Мессию, почему церковь ветхозаветная не растворилась в церкви новозаветной, почему большинство евреев предпочитает быть вовсе без храма, нежели войти в храм христианский? 3) Зачем наконец и ради чего наиболее крепкие (в религиозном отношении) части еврейства вдвинуты в Россию и Польшу, поставлены на рубеже греко-славянского и латино-славянского мира?” (С. 141).

Анализ этих вопросов занимает у Соловьева много места (С. 142–185), и в нашу задачу не входит детальное его изложение. Обратим внимание только на факт, наиболее существенный в контексте нашего исследования: все три вопроса Соловьев ставит в неразрывной связи с религией Богочеловечества, а решение этих вопросов связывает с окончательным торжеством на земле этой религии, то есть в достижении вселенской, всемирной теократии. Ибо только всеобщая, вселенская теократия, по мысли философа, может победить взаимные предубеждения и религиозные, социальные, политические, экономические антагонизмы. Когда евреи найдут истинное место во вселенской теократии, пишет Соловьев, исчезнут многие недоразумения и антипатии, источник которых следует искать как в историческом прошлом, так и в психологических предубеждениях (например, враждебность христиан к евреям из-за ведущей роли последних в мировом финансовом обороте). Сами собой разрешатся также многие проблемы, восходящие к прошлым историческим событиям и противоречиям между католиками и православными, между русскими и поляками. Отношение русских к другим – до сих пор угнетаемым, подвергаемым репрессиям – религиям, вероучениям, сектам и целым народам в конце концов изменится.

Поскольку христианско-еврейский антагонизм имеет в сущности своей религиозную подоплеку надежды на его преодоление на правовой, политической основе несостоятельны. По этой же причине основа его преодоления