захотелось очутиться в другой комнате, на кровати, где бы он был один и мог полсуток поспать. А потом принять ванну. А потом... Что с ним будет потом? Куда он пойдет? Где добудет денег? Что у него останется, когда он расплатится с женщиной и рассчитается за ночлег? У него не было семьи, и об этом он не жалел. Такие вещи не для него. Его опекун,выполнявший сейчас пропагандистскую миссию в Канаде, тоже был одинок как перст. Но если написать ему домой в Нормандию, его служанка вряд ли наскребет приличную сумму. У опекуна в Париже был нотариус... Но нет, Жиль предпочитал положиться на случай. На восхитительную случайную встречу. Дело шло не о женской нежности, дело шло о желании. Желание, вожделение переполняли его. Желание всего. И ничего конкретно. Нужно было найти деньги. Единственный способ — попросить их у тех, у кого они есть. Это была необходимость, и ничуть не унизительная для него. После стольких артиллерийских обстрелов, заставлявших его шлепаться мордой в грязь, уже ничто не могло его унизить. Он снова подумал о Фальканберах — он уже думал о них, когда ехал в поезде. Они были единственными богатыми людьми, до которых он мог бы добраться. Их погибшие сыновья служили в его полку. Фальканберы не смогут ни в чем ему отказать. Он был уверен, что деньги, можно сказать, у него под рукой. Зачем ему деньги? Чтобы есть, чтобы пить, чтобы спать, чтобы двигаться, останавливаться. А главное, чтобы покупать женщин. Он хотел женщин, которым платят. Потерянные женщины для потерянного мужчины. Девки для солдата.
Надо было вставать и идти к Фальканберам. Он ополоснулся, оделся.
— Уже уходишь, милый?
Повинуясь рефлексу сучки, женщина на мгновение вынырнула из сна. Ее рука приняла деньги.
Снаружи перед ним расстилалась свобода — свобода идти куда душе угодно.
Он несколько оробел, когда поднимался в Фальканберам. Он не поднялся на лифте, ему хотелось без помех насладиться спокойствием лестницы, еще одной красивой лестницы, ведь есть же красивые лестницы на свете! — насладиться ее затаенной внутренней силой, ее чуть заметным смущением, ее тяжеловесной уверенностью.
Его охватило нежное и радостное волнение: он вспомнил, что у Фальканберов есть дочери. Ему мечталось об этом в поезде, сейчас мечты возвратились. Он позвонил в дверь. Ему отворила горничная; она вздрогнула, увидев номер полка на его шинели, и растерянно взглянула ему в лицо.
— Я хотел бы видеть мадам Фальканбер.
Горничная сгорбилась под тяжестью слов, который ей предстояло произнести.
— Мсье, очевидно, не знает. Мадам Фальканбер умерла. Умерла после смерти молодых господ.
Вот что, оказывается, таилось в парижских домах. Он ощутил себя в другом городе, совсем не похожем на тот, где он прожил вчерашний вечер.
— А!
Он забыл о деньгах и готов был уйти.
— Но мсье мог бы повидать мадемуазель. Он снова обрел напористость и деловитость.
Он был настолько уверен в своем шансе, что сказал "нет". Чтобы испытать судьбу
— Нет, мне не хотелось бы ее беспокоить Я приду в другой раз.
— Нет, нет. Я вижу, что мсье служил в том же полку, что молодые господа. Мадемуазель будет очень сожалеть... Как прикажете о вас доложить?
— Мсье Жиль Гамбье.
— Ах, вот как! Хорошо, сударь. О нем в доме говорили, его знают.
Жиля провели в библиотеку. Благородно, уютно, тепло и уныло. У ножки одного из кресел притулился, раскрыв в зевке рот, меховой мешочек для согревания ног. Жиль подумал об отце семейства, мсье Фальканбере, одном из самых влиятельных и крупных парижских дельцов. До него вдруг дошло, что он в квартире евреев. До знакомства с сыновьями Фальканбера он евреев не знал. Жиль пожирал глазами книжные шкафы; к нему разом вернулась всепоглощающая страсть к чтению.
В прежние времена он исступленно читал; он не переставал читать даже на фронте, даже в госпиталях, даже в грязи и в холоде, среди мычащих стад и перепаханной снарядами земли. Ему снова вспомнился окоп второй линии, в котором он позавчера читал Паскаля. Как это прекрасно — читать, какая это большая и тихая радость, какое великолепное посрамление горя! Какая гармония, какой великий покой в этих выстроившихся со всех сторон книгах! Открылась дверь. Жиль весь напрягся во внезапном и неукротимом порыве надежды и желания — просто так, наудачу. Он был очарован.
К нему приближалось лицо. Лучезарное лицо. В котором все было простором и привольем, потому что в нем царил свет. Большие глаза, открытый лоб, продолженный копной ослепительно черных волос, — и резким контрастом рот, крупный, горестно сжатый, весь как детское обещание будущих ласк. Только спустя несколько мгновений Жиль осознал, что под этим лицом было тело, небольшая изящная грудь, тонкие ноги.
Освещение жизни менялось с каждой секундой. Он, человек, только что прибывший с фронта, навсегда и всего лишенный, обреченный на одиночество, на равнодушие, на отверженность, человек, который пришел сюда лишь затем, чтобы завладеть хоть какой-нибудь, пусть незначительной суммой и тут же отправиться восвояси, вернуться к своим неотвязным мечтаниям и проблемам, к своим проектам женитьбы, — неожиданно был пригвожден горячим желаньем. В этом лучезарном лике все было пониманием — и деньгами.
Подавив свое внутреннее сопротивление, Жиль тотчас решил, что все это богатство может принадлежать ему.
Она приближалась, худенькая девушка, напряженная и взволнованная. Простодушная и неловкая улыбка помимо ее воли безуспешно пыталась притушить сияние света, щедро озарявшее лицо, - это ей так и не удалось.
Голос был, пожалуй, несколько громковат, но очень доверчив. Французская речь сделала экзотическое лицо ласковым и знакомым. Здравствуйте, сударь.
Жиль вспомнил, что скорбная тень лежала на этом лице в ту секунду, когда оно появилось в проеме приотворившейся двери, — и эта же тень опять легла на лицо, когда лучащиеся глаза остановились на воротнике шинели, на номере воинской части.
Она была скверно одета. От этого ее траур выглядел еще горше. Но как раз эта скудость и строгость особенно взволновали Жиля, ибо они казались бессильными перед свежестью и безукоризненной чистотой девичьей кожи, которая поразила его — хотя он даже и не подумал об этом — своим изумительным контрастом с грязной кожей давешней шлюхи.
— Жак и Даниель говорили мне о вас, особенно Даниель. Она не плакала, ее лицо окаменело.
Внезапно Жиль услышал свой голос, свой собственный голос, который говорил:
— Я пришел к вам не для того, чтобы толковать с вами о них, я пришел, чтобы попросить у вас денег.
Он прервал свою речь, он был изумлен, но ни в малейшей
