Когда он повернулся в другую сторону, взгляд его упал на уцелевшие строения, имевшие до странности знакомые очертания; как будто он когда-то видел их во сне. Он стоял, с удивлением глядя на них, и вдруг вся ферма, вместе с прилегающим к ней лесом, внезапно будто повернулась на каком-то стержне. Весь его маленький мирок перевернулся; точки компаса переместились. Он узнал в пылающем строении свой собственный дом!

С минуту он стоял, остолбенев от этого открытия; потом он побежал, спотыкаясь, вокруг развалин. На полдороге, отчетливо видимая при ярком свете пламени, лежала мертвая женщина, – белое лицо ее было поднято кверху, в раскинутых руках ее были зажаты пучки травы, платье было разорвано, длинные черные волосы спутаны и покрыты запекшейся кровью. Большая часть лба у трупа была оторвана, и сквозь зазубренные по краям отверстия проступал мозг и тек по лбу – покрытая пеной серая масса с пучками ярко-красных пузырьков… Работа снаряда.

Ребенок шевелил руками, делая дикие, неуверенные движения. Он испускал какие-то непередаваемые нечленораздельные звуки – нечто среднее между болтовней обезьяны и кулдыканьем индюка – страшные, бездушные, бессмысленные звуки, – язык дьявола. Ребенок стал глухонемым.

Он стоял неподвижно, с трясущимися губами, глядя на разрушение.

В горах

Говорят, лесорубы влюблены в горную страну Чит, а в последнее время ее полюбили и охотники-спортсмены из числа джентльменов с достатком. Так оно и должно быть – ведь и леса, и дичи там с избытком. Оглядываясь назад, вглядываясь сквозь дымку пятидесяти минувших лет в собственное прошлое, вспоминаю те места как настоящее зачарованное царство. Аллеганы – потрясающие горы. Я вновь вижу эти тускло-синие волны – бесконечными валами они вздымаются гребень за гребнем, теряясь вдали, – за сонными знойными долинами, окрашенными в пурпур. Но там, вдалеке, почти на линии горизонта, замечаю изъян цвета – чистый, тускло-синий цвет нарушен зыбким, едва заметным оттенком неровно-серого. Это дым костров вражеского лагеря.

Осенью того самого незабвенного 1861 года от Рождества Христова, первого в череде последующих «героических лет», неполного состава бригаду новобранцев, – а в те дни все были новобранцами – других просто не было, – перебросили через реку Огайо к границе мятежных штатов. Через некоторое время, к собственному удивлению (если вспомнить о неразберихе и хаосе тех дней, удивляться есть чему), мы оказались у перевала Чит-Маунтин с заданием удерживать дорогу, идущую откуда-то на юго-восток. Большинство новичков служили свои первые три месяца – были добровольцами, откликнувшимися на призыв президента. Я и мои друзья считались ветеранами, – наши три месяца уже минули, – и к нам относились с уважением, хотя мы были едва ли старше. Думаю, если свести статистику, то в среднем всем нам было не больше двадцати. Но мы были «аристократами службы», потому весьма ревностно относились к делу; некоторые щеголяли в мундирах, застегнутых на все пуговицы; были и такие, кто с утра причесывался. Мы уже «побывали в деле»: одному из нас конфедераты прострелили ногу при Филиппах, «первом сражении войны»; наш батальон потерял десяток человек при Лорел-Хилл и Каррик-Форд, когда враг бежал, пытаясь бог знает почему уйти от нас. Теперь нашей задачей было подавить мятеж. Мы были переполнены патриотическими чувствами: никто из нас ни секунды не сомневался, что мятежники прокляты Богом, они – исчадия ада, изверги. И мы все «призваны свыше» покончить с этим злом силой оружия.

Перед нами была неведомая страна. Девять из десяти из нас никогда в глаза не видели гор. Да что гор, – холма выше церковного шпиля не видывали, до тех пор пока мы не переправились через реку Огайо. Думаю, по силе эмоций ничто не может сравниться с первой встречей с горами. Для нас – равнинного племени, родившегося и выросшего на плоских пространствах Огайо или Индианы, горы были настоящим чудом. Казалось, само пространство жизни обрело новое измерение; оказывается, существуют не только длина и ширина, но и объем, и это потрясало.

Современная литература полна свидетельств того, что наши предки смотрели на горы с отвращением и ужасом. Даже поэты семнадцатого века не уставали их проклинать, правда, в выражениях вполне благопристойных. Если бы, к несчастью своему, им довелось прочесть первые строки «Удовольствия надежды», они наверняка бы подумали, что мастер Кэмпбелл шутит, книгу следует закрыть и не читать далее, чтобы не оскорбить собственный вкус.

Жители равнин, вторгшиеся в горную страну Чит, мы с молоком матери впитали иные ландшафты, иные пейзажи. Для нас Западная Виргиния была не просто какой-то Западной Виргинией – для нас она стала волшебной, зачарованной страной. Как мы упивались ее дикой красотой! С каким восторгом мы вдыхали аромат ее сосен и елей! С каким почти благоговением мы взирали на заросли лавра – настоящего лавра, если вам понятно, о чем идет речь! Того самого, которым венчали своих героев прославленные римляне. Мы резали из его корней украшения и кольца, мастерили свирели. Мы собирали смолу елей и отсылали ее в письмах своим любимым. Каждый холм, на который поднимались, мы называли пиком, и никак иначе.

И вот в те безмятежные дни (кстати, и зимородков там было в изобилии – они заливались вовсю) мы устроили еще одно сражение. В анналы истории оно не вошло, скорее всего, потому, что мы, потерпев поражение, постфактум благоразумно назвали его не боевым столкновением, а разведкой боем.

Предыстория инцидента проста и незамысловата: мы совершили долгий марш-бросок и расположились перед укрепленным лагерем врага на дальнем краю долины. Наш командир предусмотрительно позаботился о том, чтобы мы находились вне досягаемости стрелкового оружия неприятеля. Недостатком этой схемы было то, что противник тоже был для нас недосягаем, потому что наши винтовки были не лучше неприятельских. К сожалению (можно сказать, это было несправедливо), у него было несколько орудий, очень хорошо замаскированных. С их помощью он растерзал нас, к высшему удовольствию собственных ума и сердца. Итак, мы расстались с неприятелем в гневе и обиде и вернулись на прежнее место дислокации, оставив наших мертвых. Впрочем, их было немного.

Среди последних оказался парень из моего взвода Эбботт. Нет ничего удивительного, что я помню это имя, – его смерть была необычной. Он лежал в цепи на животе и был убит ядром из орудия на излете. Оно прокатилось по земле между нами и угодило прямо в него – застряло в теле, там и оставалось, пока не вытащили. Снаряд был особенный: видимо, отливали его на какой-то