Я понял, что в сочетании всех этих предметов было нечто необычное, все это выглядело как приготовление к жертве. Весь дрожа, я завернулся в складки драпировки, прикрывавшей дверь, которая распахнулась, когда я упал.

Все эти предметы предстали передо мною, озаренные тусклым светом свисавшей с потолка лампы; свет ее позволил мне также увидеть то, что почти сразу же вслед за этим произошло. Человек средних лет, черты лица которого носили какой-то непривычный даже для испанца отпечаток, с густыми черными бровями, выступающим носом и каким-то особым блеском в глазах, вошел в комнату, опустился на колени перед столом, поцеловал лежавшую на нем книгу и прочел из нее несколько фраз, которые, как мне показалось, должны были предварить некое ужасное жертвоприношение; пощупав лезвие ножа, он снова преклонил колена и произнес какие-то слова, понять которые я не мог (это были слова того же языка, на котором была написана книга), и громко позвал кого-то по имени Манассия бен-Соломон. Никто не откликнулся. Он вздохнул, провел рукою по лбу с видом человека, который просит у себя прощения за минутную забывчивость, и вслед за тем произнес имя «Антонио».

В комнату тут же вошел молодой человек.

– Вы звали меня, отец? – спросил он.

Произнося эти слова, он окинул отсутствующим и блуждающим взглядом необычную обстановку комнаты.

– Да, я звал тебя, сын мой, почему же ты не откликнулся?

– Я не слышал, отец, вернее, я не подумал, что вы имеете в виду меня. Я ведь услышал имя, которым раньше меня никогда не называли. Как только вы сказали «Антонио», я повиновался – я пришел.

– Но ведь этим-то именем ты и должен называться отныне, под этим именем тебя будут знать люди, во всяком случае, конечно, если ты не изберешь себе другого. Право выбора за тобой.

– Отец мой, я приму любое имя, которое вы для меня изберете.

– Нет, выбор этот должен сделать ты сам, ты должен принять на будущее либо то имя, которым назвал тебя я, либо назвать себя другим именем.

– Каким же другим, отец?

– Отцеубийцей.

Юноша содрогнулся в ужасе, но не столько от самих этих слов, сколько от выражения, с каким они были произнесены; какое-то время он смотрел на отца со страхом и мольбой, а потом залился слезами.

Тот воспользовался этой минутой. Он взял сына за руки.

– Дитя мое, – сказал он, – я дал тебе жизнь, и ты можешь отплатить мне за этот дар: жизнь моя в твоей власти. Ты считаешь меня католиком; да, я воспитал тебя в этой вере, чтобы сохранить жизни – твою и мою: ведь в этой стране исповедание истинной веры неизбежно бы погубило нас обоих. Я принадлежу к той несчастной нации, которую всякий клеймит и порочит, и, однако, неблагодарная страна эта, что предает нас анафеме, в значительной степени зависит от трудолюбия, от талантов нашего народа. Я – еврей, израильтянин, один из тех, о которых даже христианский апостол говорит5, что «им принадлежат усыновление, и слава, и заветы, и законоположение, и богослужение, и обетования; их и отцы, и от них по плоти…».

Тут он замолчал, не желая договаривать до конца цитату, которая находилась в противоречии с его собственными чувствами.

– Оба мессии приидут, – добавил он, – и тот, что будет страдать, и тот, что восторжествует[65]. Я еврей. Когда ты родился, я нарек тебя именем Манассия бен-Соломон. Я называл тебя этим именем; я сразу почувствовал, что оно дорого моему сердцу, каждым звуком своим оно отдавалось в его сокровенных глубинах, и я тешил себя надеждой, что ты на него отзовешься. Это была моя мечта, но неужели же ты, любимое мое дитя, не воплотишь эту мою мечту в жизнь? Неужели нет? Неужели нет? Бог твоих отцов ждет, чтобы принять тебя в свои объятия, а твой собственный отец сейчас у ног твоих и молит тебя следовать вере праотца нашего Авраама, пророка Моисея и всех святых пророков, что пребывают вместе с Богом и в эту минуту на тебя взирают. Душа твоя колеблется и не может выбрать между отвратительным идолопоклонством тех, кто не только поклоняется Сыну плотника, но даже нечестиво принуждает тебя падать ниц перед изображением женщины, Его матери, и поклоняться ей, кощунственно называя ее именем Матери Божьей, и чистым голосом тех, кто призывает тебя поклоняться Богу твоих отцов, Богу всех веков, извечному Богу неба и земли, у которого нет ни сына, ни матери, ни дитяти, ни отпрыска (как в нечестии своем утверждает их кощунственная вера), ни даже поклонников, за исключением тех, кто, подобно мне, в уединении предаются Ему всем сердцем, рискуя тем, что сердце это будет пронзено рукою родного сына.

При этих словах молодой человек, пораженный всем, что видел и слышал, и совершенно не подготовленный к столь внезапному переходу от католичества к иудаизму, залился слезами. Отец его постарался не упустить этой минуты.

– Дитя мое, – продолжал он, – тебе предстоит сейчас признать себя рабом этих идолопоклонников, которые прокляты законом Моисея и заповедью Господней, или присоединиться к правоверным, которые обретут покой свой в лоне Авраамовом и которые, вкушая этот покой, будут взирать оттуда на то, как неверные ползают по горячим углям преисподней и тщетно молят дать им хоть каплю воды, как о том повествуют легенды их же собственного пророка. Неужели такая картина не вызовет в тебе гордого желания отказать им в этой капле?

– Я бы не мог отказать им в этой капле, – рыдая, ответил юноша, – я отдал бы им мои слезы.

– Побереги их для могилы твоего отца, – сказал еврей, – ибо ты обрекаешь меня на смерть. Я жил, копил деньги, выжидал, подлаживался к этим проклятым идолопоклонникам – и все это ради тебя. А теперь… теперь ты отвергаешь Бога, который один в силах спасти тебя и отца твоего, который молит сейчас на коленях, чтобы ты принял уготованное тебе спасение.

– Нет, я не отвергаю Его, – ответил смущенный юноша.

– Так что же тогда, скажи? Я припадаю к твоим ногам, чтобы узнать твое решение. Погляди, священная утварь и все необходимое для твоего посвящения приготовлено. Вот первозданная книга Моисея, пророка Господнего, как то признают сами эти идолопоклонники. Тут приготовлено все, что нужно для года искупления, – так реши, совершишь ли ты эти обряды во имя истинного Бога, или отца твоего схватят за горло, ибо жизнь его отныне в твоей