Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 86

Заперлись начмед и высший командный состав в кабинете совет держать. Начмед-то, к чести её, против таких экзерсисов была и аргументы вменяемые главврачу больницы приводила:

– Иван! Ты в своём уме?! Где это видано, чтобы они тут оперировали, а? Вот ты в Америке был? Был. И не раз ещё будешь, тьфу-тьфу-тьфу, чтобы были живы и здоровы все держатели фондов и прочих закромов. И что? Тебя там дальше предбанника операционной пустили? То-то же! И то – посмотреть. Они тут напортачат, а отвечать кому? Нет, ну где ты такой цирк видал?

– Свет! Они же того… американцы. Один как раз содержатель фонда, который… кхм… В общем, надо, Света.

– Ну, тогда издавай приказ мне по больнице, мол, так и так, я в курсе, приказываю от такого-то номером таким-то.

– Нет уж, Света, фигушки. Пустишь их в оперблок под личную ответственность. И проассистируешь, чтобы они там того… Не очень.

В общем, пригорюнилась наша начмед, но делать нечего. Стала думу думать, кого бы из запланированных на кесарево под американские лапы, жаждущие нашей русской кровушки, уложить.

И ведь что характерно, ни одна добровольно сдаваться не хотела. То им Америка – синоним гармонии в родах на дому и символ акушерского благополучия, а как до дела: «Не дадимся, и всё! Пусть нас лучше интерн оперирует, чем эти!..» – И презрительно так куда-то на запад кивали. Начмед уже извелась вся.

А тут поступает девчушка бесхозная, и по-русски ни «бэ» ни «мэ». Её хозяин конюшни привёз, сердобольный. Потому как мужик ейный, что конюхом там работал, всё талдычил «сама-сама», а она уже на вторые сутки родов пошла. Да в хозяйской бане. Выходные близились, корпоративка проплаченная не за горами, а баня включена. А там… Говорю же, сердобольный. Привёз, под приёмом посадил, на кнопку звонка нажал и уехал. Да только у нас санитарки обучены номера машин запоминать похлеще Бондов всяких. Это, значит, чтобы нам знать, в какое место потом спасибо говорить за сердобольность или у кого ещё чего за душой найдётся.

Ну и вот. Переглянулись мы и единогласно решили, что раз уж так всё сложилось – то пусть идёт как идёт. Эта и не понимает, что они американцы. А тем мы объяснили, что у нас тут свои «мексиканцы» обездоленные и кто же им поможет, если не большой белый брат. Ответственная гуманитарная миссия.

Американцы довольно закивали и на словах «гуманитарная миссия» как по команде развернулись и решительно двинулись в сторону оперблока. А мы, изменившись лицами, кинулись следом.

Никто же не ожидал, что именно сегодня «согласную» привезут. То есть пижамы в биксах были не очень. Хотя все две недели персонал бдительно следил, чтобы самое лучшее и всё такое. Но что для отечественной официальной медицины самое лучшее, то для сотрудников главного федерального госпиталя штата Массачусетс – культурный шок.

С горем пополам убедили их, что санитарка ветошь по ошибке упаковала в бикс для пижам, да и в бикс для операционного белья, чего уж там. Вот ведь незадача! Мы обычно в пижамы от-кутюр наряжаемся. А тут такое вот прет-а-порте приключилось, извините-простите.

Американцы попались крепкие. Двое таких цаплеобразных мужичков. Сделали вид, что это ужасно смешной казус. Так и стояли, жерди эдакие, в залатанных операционных пижамках и хихикали. Они же ещё не знали, что их ждёт.

С бахилками, сшитыми из наволочек, на завязочках, помаялись-помаялись – и пришлось мне денщиком потрудиться.

С масочкой из марли – горничной побыть.

Как локтем открутить краник, для этого не приспособленный, объяснить не удалось. Куда им. Это же годы и годы практики нужны. Или краны на нормальные сменить. Что, кстати, аккурат после отъезда американских эскулапов и сделали. А пока пришлось и тут поухаживать. Улыбаясь. Потому что начмед всё угрюмее становилась и даже рот растягивать забыла. А глаза так вообще ненавистью пылали к дружбе, мать её, всех народов!

Одели, краны открыли, водичка еле теплая течёт – и то радость. Доктора американские всё крутятся. Оглядываются. Спросить ещё чего хотят, да, видимо, уже неловко.

Тут я должна напомнить любезному молодому читателю, что в те не столь далёкие, сколь смутные времена в операционных не было жидкого мыла и чудесных мочалок. А были щётки, смахивающие на сапожные, нарезанный крупными кубиками поролон и брусочки такого тёмного-тёмного мыла, известного моим дряхлым ровесникам и тем, кто постарше, под названием «хозяйственного». Вид оно имело не очень привлекательный и пахло отнюдь не духами и туманами, да ещё порой, смыленное чуть ли не напрочь, бултыхалось в жиже мыльницы. Но на сей раз санитарка сгоняла к старшей медсестре оперблока, и угрожающе-коричневые кирпичи ощерились, всем своим видом предупреждая: «Руки прочь!»

А дети-то народец чувствительный. Вот американцы лапы-то свои в ужасе и отдёрнули.

– Что это?! – спрашивают, чуток отойдя.

– Мыло, – честно признаюсь я.

– Чего они хотят? – орёт в меня санитарка.

– Хотят знать, что это. Чего орёшь?

– Ишь, совсем отсталые. А туда же – Америка. – И сочувственно покачала головой: – Мыло это такое!!!

Одного из американцев слегка контузило.

– Мило, мило! – быстро-быстро, согласно-согласно закивал головой другой в сторону громкоголосой сирены в центнер весом.

– Что хочешь выдумывай, только чтобы на правду похоже! – прошипела мне сквозь зубы начмед. – И держи их здесь как можно дольше! – И отправилась в операционную, побыстрее обкладываться бельём, чтобы ещё и там чего не приключилось.

– Это специальное мыло! – пискнула я опять на английском, отчего недовольная санитарка, дёрнув меня за пижаму, громко уточнила:

– Чего?

– Ничего, отстань ты на пять минут, бога ради!

– Это специальное мыло, необычное, – повторила я для всё ещё недоумевающих американцев, аккуратно взявших его в руки и, видимо, успокоенных тем, что Светлана Петровна не скончалась от соприкосновения с оным. «Господи, что же я буду дальше нести?!» – лихорадочно думала я, пока они пытались приноровить свои американские ладошки к опасному русскому мыльному кирпичу.

– И в чём же его необычность? – Всем хороши американцы, только слишком любознательные. И последовательные.

– Э-э-э… Да во всём! Во-первых, это разработка секретной военной лаборатории. Бактериологической. Вернее – секретного института по борьбе с бактериологическим оружием. Вот!

Лица американцев выражали не то недоверие, не то удивление, не то… Как-то они поменялись в лицах и стали смотреть на мыло как на ядерную боеголовку. Бросить, видимо, побоялись, но замерли в почтении.

– Не бойтесь!

Я уже чувствовала проклятый творческий зуд. «Только я тебя прошу, особой ереси не неси, а?» – уговаривал меня внутренний голос. «Слушай, да куда уж больше?» – отвечала я ему. «Молчи!» И, лишив внутренний монолог возможности прямого эфира, я понеслась по кочкам.

– Вот такое вот специальное мыло, удивительное, необычное мыло, разработанное секретным институтом по борьбе с бактериологическим оружием подарили нашему прекрасному начмеду за то, что она спасла жизнь лабораторной мартышке! Только у нас, больше нигде! Да и то уже заканчивается. Буквально одна коробка осталась! Мартышка была беременная, понимаете? А потом, естественно, рожала. И у неё в родах случилось тяжёлое осложнение – HELLP-синдром.[57] Не тот, который «Бен, ай нид хелп», а тот, который гемолиз эритроцитов, тромбоцитов, лизис там печени и всякая прочая ерунда. То есть если не прооперировать срочно – всё. Посмертный эпикриз. А на мартышке уже какой-то долгосрочный эксперимент, важный для страны, проводился.

«Что ты несёшь? Какая мартышка? И почему там оказалась наша начмед, а не штатный ветеринар секретного военного института? Так ведь нет никакого института! Тем более почему там оказалась наша начмед? Ты же кандидат медицинских наук! Немедленно перестань выдумывать космических масштабов враки. Да ещё и глупые враки!»

– О, да-да! Я знаю такой синдром, – радостно закивал американец. Доктор медицинских наук, между прочим. Он так обрадовался реальному, хотя и очень опасному синдрому, что тоже как-то не подумал о том, что наша начмед делала в секретном военном институте с беременной мартышкой.

– Ну вот! – бодро продолжила я и начала изображать всё в лицах при помощи мимики, рук и прочих зачатков актёрского мастерства. – Она, значит, спасает мартышке жизнь! А военные учёные в благодарность за свою спасённую мартышку…

– А как её звали? – вдруг спрашивает второй американец.

– Её звали… Её звали… Джеки. В честь Джеки Кеннеди! – «Мля-а-а-а, а это ты зачем ляпнула?» – Потому что наши военные, которые учёные, они очень любят Джеки Кеннеди и любили Джона Кеннеди. Джона Фицджеральда. Да. И вот, значит, спасённая мартышка… То есть военные. Которые учёные, дарят нашему чифоф-департмент[58] целых два ящика вот этого прекрасного стратегического, уникального, неповторимого, завораживающего, целительного мыла. – Просто я недавно выучила много английских прилагательных, и мне хотелось поразить их воображение. Судя по выражению их лиц, эффект был достигнут. Теперь мне оставалось только сообразить, чем же это мыло так стратегически уникально.

Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 86