— У нее? — страх подкрался слишком осторожно и захватил Татьяну врасплох.

— В ее доме, — уточнил следователь, определенно заметив перемену настроения.

— Откуда Елена могла их взять? — Она тянула время, выигрывая секунды на размышление.

— Очень хорошо, — почему-то сказал следователь. — Оставьте на несколько секунд нас вдвоем, — попросил милиционера. Когда тот отошел, следователь в упор заявил: — Вам все известно. Расскажите, откуда Русакова получала эти листовки. Через кого? Они отпечатаны на ротаторе.

— Не знаю.

— Вы не хотите мне говорить. Жаль. Я всегда верил вам, хотя в нашей работе нельзя все принимать только на веру. Но вам я верил. Так или иначе нам удастся узнать. Кое-что расскажет Русакова, вы же часто бывали у нее. Она заходила к вам, заносила эти листки. Их присылает Войнович. Заходила ночью…

— Откуда вам известно?

Он не ухватился за короткое признание. А продолжал говорить, что этот, некий Войнович, уже достаточно информировал прокуратуру, что на днях и без участия Татьяны удастся во всем разобраться.

Страх не прошел, но и не глушил трезвую мысль: рассказать — выдать Елену. Говорила ли она что-нибудь следователю? И кто такой Войнович? Если бы на минутку сбегать к Александре Тимофеевне, спросить, посоветоваться. Но это невозможно.

— Ничего я не знаю. Зря вы мне секреты свои открываете.

— Вы боитесь говорить, — ответил он.

— Чего бояться! Нас никто не слышит.

— Боитесь за Русакову. Ей не грозит неприятность, уверяю вас. Нам надо знать, где печатаются эти листки.

— Так спросите у этого… как его… у Войновича, что ли?

— Я хочу узнать от вас!

— Напрасно! Ничего не знаю. Если бы вы мне сами не рассказали, так я и про листочки не знала бы. И про этого… Ваневича вашего, — она умышленно исказила фамилию, будто не запомнила. Подчеркнуть, что вообще первый раз слышит о каком-то неизвестном мужчине.

— Зря упираетесь, — сказал он с сожалением. — Вы намерены молчанием помочь людям. Но вместо этого приносите им зло.

— А вы добро, да? — ей захотелось сказать следователю что-нибудь обидное. Зачем? Да так, сбить с него спесь. Подумаешь, сыщик нашелся. Сразу ему и выложили! — раскрывай карман шире.

Он пристально поглядел на Татьяну, понимая, что от нее ничего не добиться. И сказал, сам не веря в надобность предложения: он сожалеет, конечно, что Татьяна упрямится, хотя знает о многом. Если надумает помочь выяснению дела, пусть придет в прокуратуру.

Нет, этого Татьяна не надумает. Какое же добро принесет она Елене, Мане, Александре Тимофеевне, если выдаст их? Чепуха, разговоры. Она условилась с богом, что станет поступать как ей заблагорассудится. Но значит ли это, что она должна пойти на предательство? «Нет, господи, тебя я не выдам. Ты и так достаточно обижен людьми, изгнан ими, забыт. Люди смеются над твоим милосердием. Но я не выдам тебя, не предам, есть ты, или нет тебя, господи».

2

«Есть ты, или нет тебя, господи», — слова снова пришли к Татьяне в этот день. Пожар в доме Елены и обнаруженные «святые» листки вызвали в общине куда больший страх, большую нервозность, чем даже отречение Дугина. И тогда была опасность раскрытия многих «духовных» дел, теперь опасность нависла тучей, готовой в любую минуту разразиться громом и молнией, сотрясти все, что до сих пор как-то удавалось поддерживать, ремонтировать, перестраивать. Только непосвященный не видел, как бегали из дома в дом «братья» и «сестры», коротко шептались, держа городскую окраину под неустанным наблюдением.

Александра Тимофеевна появилась тотчас, лишь ушел следователь. Она прокралась сквозь дыру в заборе из соседнего двора. Видать, слышала весь разговор Татьяны со следователем, потому что, подойдя, упала на колени, готовая целовать Татьяне ноги.

— Спасла ты нас всех, полой прикрыла, милая Ефимовна! — старость особенно отчетливо выступала на дряблой коже отвисших щек.

Татьяна подняла ее, взяла под руку, увела в комнатку. Но странно, ей совсем не было жалко Александру Тимофеевну, хотя та сокрушалась от чистого сердца.

— Несчастье за несчастьем! Витя-то задумал на мирской жениться. Как перенесу, господи! Вот уж не думала, не гадала такого услышать от своего дитя. Сразил, сразил он меня, повалом сразил!..

— Передумает еще, — сказала Татьяна.

— Как бык уперся! Маню со зла пихнул, зашлась вся. За что же, господи, — взмахнула вверх руки: — за что, спрашиваю? Или я так грешна перед тобой. Образумь его, господи, верни ему рассудок!..

— Что вы так убиваетесь, — не совсем учтиво сказала Татьяна. — И мирские бывают хорошие.

Александра Тимофеевна с ужасом посмотрела на нее:

— Господь с тобой, Ефимовна! Неужели ты всерьез?

— Так я просто, — поспешно отступила она. — «Черт с вами, решайте, как в голову стукнет. Тоже беда: Виктор женится! Какая же главная беда: женитьба или то, что милиция может прийти и найти Левону? Не зря этот длинновязый с угрюмой физиономией приходил в молитвенный дом вместе со следователем. Нюх-то у них особый, набитый на розысках».

— Не о Викторе надо бы думать, другое есть. У меня душа остановилась, когда они в дверь смотрели. Толкнут ногой обувку, а там и ход на виду. Тогда вот горе, не то, что с Еленой, похуже.

Это согнало с Александры Тимофеевны безутешную печаль по сыну. Снова страх подтянул дряблую кожу щек, сомкнул рот, насторожил глаза. Она всем видом как бы говорила: да, да, есть дела важнее.

— Ночью сегодня матушку Левону увезем. Подыскали место.

Татьяна вздохнула с облегчением. Не будь «святой», жизнь станет совсем простой: весь страх свалится с души.

— Лену ко мне на ночь отправь, чтоб не беспокоить ее.

— Днем бы, подозрений меньше! — сказала Татьяна.

— Что ты!.. Придет машина, дрова свалит. С ней и отправим. Никому в голову не ударит. Спущусь я, подготовлю матушку Левону к дороге. Ты покарауль. Стукну два раза, откроешь.

Татьяна вышла во двор, села у стены молитвенного дома. Скорее бы, подумала она. Пусть увозят. Каждый день как на иголках — не увидел бы кто, не догадался бы. Дважды кормить — утром и вечером, убирать за ней. Пусть увозят. Сколько они еще с ней таскаться будут? Пока не зачахнет окончательно, не простится с жизнью? Интересно бы вывести Левону во двор, дать ей подышать свежим воздухом, послушать птиц! Неужели она снова согласилась бы спокойно идти в подвал?

Странно, но Татьяна с первого дня не испытывала к «святой» особого почтения, положенного Левоне по столь высокому рангу среди смертных. И оттого знакомство со «святой» оказалось довольно обычным, когда еще не было веры в самого бога, потому не было веры и в его чудеса. Святая, по мнению Татьяны, должна была выглядеть как-то по-иному, говорить по-иному,