— Перестань! — выкрикнула она. — Ты стал плохо думать о людях! Вчера ко мне на работу приходила… Лысенкова. Сказала: ваш муж убил отца моих детей, помогите хоть пенсию оформить! — и она заплакала.

Кондрашов растерянно положил вилку. Приходила Лысенкова!

— Документы собрать не может, — сквозь слезы говорила Саша. — А что я ей отвечу? Сказать: идите к Кондрашову, если вы считаете его убийцей? Я бы на твоем месте поинтересовалась семьей своего рабочего. Все план, план, а люди, делающие план?

Кондрашов молчал.

— Что с тобой говорить! Забыл, как сам работал, злился на бездушных начальников. Пришел на их место и тоже стал таким, как они. Говоришь, больно тебе, стыдно ходить по городу. А мне? Только о себе думаешь…

Во многом она была права, Кондрашов понимал. Вот почему на бюро горкома весь разговор шел о людях, об отношениях к ним, в конце лишь о несчастном случае, как о результате отношений Кондрашова к людям.

В разные годы у него работали два прораба: Толстиков и Найденов. Оба хорошие. Оба уволились по собственному желанию — Толстиков уехал в Белоруссию, Найденов перешел на другую стройку города. Получив расчет, Толстиков вошел попрощаться и сказал: «Хороший вы человек, Владимир Борисович, легко было работать с вами». Зашел после расчета и Найденов. Сказал: «Хоть вы и неплохой человек, товарищ Кондрашов, но работать с вами было трудно». Он тогда не придал значения ни первому, ни второму разговору. Вспомнил только сейчас слова прорабов. Почему они сказали по-разному? Относился Кондрашов к обоим одинаково. Встретить бы их сейчас, спросить.

— Я уже опаздываю, — спохватилась Саша. — Сходи сегодня в детсад за Майкой, почти неделю ночует у матери, устала она с ней.

Он проводил ее на работу с грустью и сожалением, словно жена уезжала в дальнюю командировку.

Закрывая дверь, опять подумал: почему Толстиков и Найденов сказали о нем по-разному? Он доверял и тому и другому, контролировал, лишь когда была в том надобность. Доверял? — тут же спросил сам себя. Тебе просто некогда было проверять работу прорабов. Вспомни свой распорядок, ни один день не проходил без совещаний: то в тресте, то в горкоме или горисполкоме, то у себя. Ты был членом комиссии по новому проектированию города, комиссии по курсовым мероприятиям, комиссии по трудоустройству молодежи, еще каких-то комиссий; членом совета по рационализаторству и изобретательству, совета по делам архитектуры. У тебя не было времени глубоко вникнуть в проект будущего города или в архитектурные замыслы, разобраться, сколько и каких курсов открыто и какие будут открываться, нужны ли некоторые из них, не лучше ли учить штукатуров и каменщиков прямо на стройке. Ты даже не интересовался, почему стекольщиков учат девять месяцев, а не две недели, как учили раньше? Неужели они проходят всю технологию производства, от добычи песка до изготовления чешского стекла? Надо ли это знать ребятам, которые будут стеклить простые окна в жилых домах? Ты скажешь: у них программа, в ней написано: курс девять месяцев. Это так. А ты восстал против этой программы, товарищ член комиссии по курсовым мероприятиям? Ты выступил, написал в министерство, в газету, еще куда? Нет! Ты «присутствовал». Тебе было некогда. А помнишь, товарищ член совета по рационализации и изобретательству, как слесарь Тарашкин представил газовый ключ? Обычный разводной ключ, изобретенный бог знает сколько десятилетий назад, с той лишь разницей, что на свободном конце рукоятки была приварена вторая головка. Уникальное изобретение! Работать таким ключом неудобно, вторая головка мешает. Но у членов комиссии не хватило смелости напомнить Тарашкину русскую пословицу: «Зачем попу гармонь?» Вы крутили этот ключ в руках, изображали на лицах глубокомыслие и наконец дали Тарашкину поощрительную премию. Мол, Америки не открыл, но стремится приобщиться к технике, шевелит мозгами, дерзает. Кто-то сказал, что слесарь частенько выпивает. Помнишь, что ты ответил? «Рационализация отобьет у него охоту к водке!» Ты вообразил, что делаешь полезное дело, а в действительности растил изобретателей уже существующих велосипедов. Тебе и здесь некогда было разобраться в существе работы совета!.. А как член комиссии при городском совете по трудоустройству молодежи, помнишь, как распределяли юнцов? Девушек — портнихами, кулинарами, юношей — слесарями, токарями. Возможно, девушка хочет стать шофером, крановщиком, а парень печь крендели или шить пальто — этого вы не спрашивали. Вот и бегали ваши «распределенные», вчерашние десятиклассники, из организации в организацию, пока находили место по душе. Проформа, товарищ Кондрашов, железная проформа, появившаяся на свет, говорят, еще в бронзовом веке…

Стало отчего-то душно, он расстегнул ворот рубашки. Расстегивая, прикоснулся к щетине бороды. Взял бритву, пошел к умывальнику. Намыливая лицо, снова повел разговор с собой:

Вот так, дорогой, бывший член комиссий и советов. Раньше, до революции, выпускники институтов давали торжественную клятву или обещание, что они всю жизнь будут свято помнить о своем долге перед родной землей, перед учебным заведением. Всю жизнь они посвятят честному труду, неустанным поискам, созданию благ «государству Российскому». Не помню, кто ввел это в жизненный обиход. Не важно кто, но не зря. Если бы и ты давал такое обещание, священную торжественную клятву, видно, чаще пришлось бы бывать наедине со своей совестью…

Рука дрогнула, бритва косо скользнула по подбородку. Сквозь мыльную пену розово показалась кровь.

Кто-то стукнул за дверью. Кондрашов прислушался, вышел в коридор, открыл. Увидел почтальона. Открыл ящик, достал газеты. «Известия» и «Строительную» положил на стол, местную развернул, посмотрел четвертую страницу. Глаза сами отыскали объявления: в городской отдел коммунального хозяйства требуется техник-строитель; областная контора «Заготзерно» приглашает на работу инженера-строителя; нужны строители тресту «Проммонтаж» и областному управлению «Сельэнерго». Да, вот еще: конторе связи. Притом, срочно. Неплохо: пять разных организаций.

Надо пойти. Кто же начальник в горкомхозе? Кажется, Пушков. В Сельэнерго — Кустов. В Проммонтаже — Абрамович. В связи — Турлыбеков. В Заготзерно…

Знает Пушков, что Кондрашов исключен из партии? — эта мысль отодвинула все. — Пожалуй, знает. А Кустов и Абрамович? Скорее всего, тоже знают. Значит…

Да что я, из тюрьмы сбежал, под чужой фамилией живу? Пусть знают! Не сегодня, так завтра будут знать, работать же надо!

Кто-то словно предупредил: а ты позвони, по телефону разговаривать проще, чем с глазу на глаз. Потом и сходишь, если что-то будет получаться. Нет, так повесил трубку и до свиданья.

Обрадовался этой мысли. Взял справочник, нашел номер. Набрал. Услышал приятный женский голос, видно, секретаря. Оказалось, заведующего горкомхозом не было, куда-то ушел, но главный инженер на месте. Что-то щелкнуло в телефоне, мужской голос сказал: «Слушаю».

— Я прочел