— А прошлый год?

— По восемьсот тридцать собрали с каждого из тридцати гектаров.

— Я не об урожае, а о премии. И прошлый год дали?

— Как же, дали, дали! Телку мне правление преподнесло. Самый высокий урожай был у нас во всем районе. Раньше-то в наших краях кукурузу не выращивали, ну, так, вроде, пример, показатель для остальных.

— А кроме телки?

— По другой линии? Тоже отметили, спасибо, не забыли. Мне орден Знак Почета, как звеньевой. Я уже семь лет на кукурузе, сразу как с курсов пришла… Марусе Звягинцевой и Дарихе Аманжоловой медали…

«Сегодня мне уже не уехать, — думал следователь, — придется заночевать. С председателем поговорить надо, новый дом Высотиных посмотреть, по средствам ли они его строят… нет, в субботу не удастся закончить дело…»

На дворе стемнело, когда он дописал в протоколе опроса последнюю фразу и сказал:

— Вот здесь, в конце, вам надо поставить подпись. Сами прочтете показания или будете слушать?

Она согласилась слушать. Потом расписалась.

Мороз заметно окреп, и звон шагов раздавался так же отчетливо, как тогда утром, перед рассветом, когда участковый уполномоченный пришел за Григорием. Со дня ареста прошло три недели, но Татьяна до малейших подробностей помнила всхлип калитки, шаги вдоль ограды, уход мужа.

— Вот сюда надо свернуть, — показала она на тропку к дому. — Осторожнее, идите за мной. — Она боялась, что следователь может оступиться, набрать снегу в ботинки и галоши. Простынет еще, чего доброго, будет болеть. Такой молодой, думала она, не женатый, а уже пост занимает, дела ведет. Может, домой позвать, чаем напоить? Часа три просидели, проголодался. Умственная работа тоже изматывает организм.

«Интересно, — думал следователь, шагая за ней по узенькой скользкой тропе, — знает она или нет, в чем обвиняется ее муж?.. А что если вдруг она пригласит выпить чаю?» Эта мысль вызвала непонятное тепло и робкий стыд.

Новый дом — на две комнаты с кухней, только сложенный и накрытый шифером, еще не оштукатуренный, без полов и печей, заложенный в оконных проемах сырцовым кирпичом, — он осмотрел быстро. Собственно, смотреть было почти нечего: дом сделан лишь наполовину и, по определению строителей, — это он знал, — фундамент, стены и кровля составляют сорок — сорок пять процентов от суммы общих работ. Не больше.

Он не отказался зайти посмотреть и старый дом, времянку, выстроенную лет пять назад, — две маленькие комнаты с небольшими подслеповатыми окнами. Ничего в доме не было такого, что бросилось бы следователю в глаза, указало бы, что хозяева живут не по средствам.

Татьяна сияла платок, пальто.

— Я чай поставлю. Посидите минутку.

— Нет, зачем же, — несмело запротестовал он. — Я пойду, пожалуй. Больше у меня к вам вопросов нет.

— Да разве дело в вопросах! — торопливо, с доброй женской прямотой ответила она. — Просто по-людски.

И он согласился. Татьяна зажгла лампу. Унесла ее с собою на кухню. Он остался сидеть один, в полутьме второй комнаты. Зато он теперь ясно видел ее на свету, без платка и пальто, без валенок, — она сразу же, как вошла, сбросила валенки и надела домашние туфли. И следователя снова охватил стыд, как юнца. Стыд наивный, мальчишеский, потому что он не был вызван какими-то непристойными мыслями, а возник так, сам по себе. «Лучше бы я солгал, — подумал он, — сказал бы, что женат».

Он выпил только стакан чаю, пожевал кусочек копченого окорока и поспешно распрощался. Татьяна вышла проводить его во двор.

— Так вы ничего мне не сказали насчет Гриши. Что же будет с ним?

— Пока неизвестно, — ответил он.

— Когда же станет известно?

— Закончится следствие и… — она стояла совсем раздетая, в кофте и шлепанцах на ногах: боже мой, какой разговор может быть на морозе в таком виде! — Скоро все выяснится. Идите, простыть можно.

— Хоть бы свидание разрешили, месяц уже почти…

— Идите, пожалуйста, холодно.

— Что холод: обойдется.

— Я поговорю о свидании, — пообещал он, лишь бы скорее окончить разговор. — Поговорю.

— Будьте добры. А то никакого известия.

— Да, конечно. Поговорю.

Она с благодарностью протянула руку, прощаясь.

— Всего вам доброго.

— Да, до свидания. Скорее идите в дом.

Следователь догадывался, что председатель колхоза определенно ждет его. Так оно и вышло. Афанасий Петрович стоял чуть в стороне от калитки и, вероятно, слышал их разговор во дворе. Он кашлянул, шагнул, распахнул перед следователем калитку. На минуту застыл на месте, пропуская его вперед, и зашагал позади, глухо топча снег.

После разговора с Татьяной следователю не хотелось ни с кем говорить. Он попросил машину и через несколько минут выехал в район.

5

Татьяну жалели, она видела это по лицам людей. Зато много толковали о побеге завхоза. Будто он стащил крупную сумму денег. Другие утверждали, что завхоз пропил какое-то колхозное имущество. Никто не знал, задержан он или нет. Хотя и шел слух, что арестован, но по поведению его жены, Пелагеи Степановны, судить было трудно. Как и раньше, ходила она по деревне суровая и властная, здоровалась пренебрежительно-покровительственно. Татьяну разговоры о завхозе не интересовали, между его побегом и арестом Григория она не видела никакой связи. Однако в последние дни ей несколько раз приходила в голову мысль: зачем явилась Пелагея Степановна ранним утром в день ареста Григория, просила молчать — о чем? — предлагала деньги.

Жалость — как соль на ране. Пусть бы самое горькое говорили, только не молчали, думала Татьяна. Какая ее вина, если мужа арестовали. Она ждала его каждый день. Просыпаясь ночью, прислушивалась: не идет ли, не стукнет ли в дверь. Заканчивая работу, скорее бежала домой, возможно, вернулся, ждет ее, или зашел к соседке, с Леной сидит. За четыре недели он прислал одно письмо и то слишком короткое, чтобы из него понять, что же произошло. Жив, здоров, следствие идет к концу, писал Григорий. И все. Были надежды на Афанасия Петровича, обещал: «Разузнаю, у меня там начальник милиции друг, и прокурор, примерно сказать… Поставлю тебя в соответствующую известность…» Но с каждым днем Татьяна видела, что дело Григория интересовало председателя все меньше. Под конец он открыто сказал: будет суд, все станет ясным. Временами от этой неизвестности становилось столь тяжко, что Татьяна готова была пешком уйти в город, лишь бы узнать что и как.

К концу пятой недели она не выдержала. С вечера достала из чемодана платье, поставила на печь валенки, просушить в дорогу, приготовила деньги.

— Если, доченька, не вернусь завтра, — хлопоча но дому, говорила она Лене, — побудешь у тетки Ксении.

— Папа тоже с тобой приедет?

— Не знаю.

— Ты привези его, мам, — скорее посоветовала, чем попросила она.