В коридоре стукнула дверь. Послышался кашель матери. Кондрашов задернул занавеску, торопливо сел на диван.

Она сразу заметила, что он не ел, взволнован, курил. Не подавая вида, стала рассказывать, что Левашевы собираются ехать куда-то в Сибирь. Старуха ихняя сказывала. Чего людям не сидится на месте?

Сейчас спросит: почему не ел.

— Саша звонила? — спросила мать.

— Нет.

— Ну ничего. У нее тоже в школе мороки хватает. Говорила ей, учись на доктора! Нет, по-своему повернула, учительницей захотела стать… Чай-то, поди, готов, — подвинула стулья к столу. — Садись, я тоже поем с тобой. Набегалась сегодня.

Теперь так и будет, глядя на мать, подумал он. Все станут как-то отвлекать его от дум, рассказывать новости, которые его совсем не интересуют, пить вместе чай, делать какие-то услуги, ухаживать, как за больным. Может быть, в самом деле куда-нибудь уехать, пожить с год одному, дать возможность близким успокоиться, не мозолить им глаза? Сходить в Межколхозстрой, попроситься десятником на любой объект. Или в Сельэнерго, у них тоже стройки разбросаны по районам. Или в Главриссовхозстрой. Десятником возьмут, пожалуй. В Межколхозстрое начальником Матушкин, кажется, мужик деловой, Кондрашов его не знал, но слышал о нем. В Сельэнерго — Кустов, Николай Павлович. Шел в институте курсом старше Кондрашова. Кустов возьмет. Как-то он сам говорил: «Иди, Владимир, дам участок». Теперь он участок не предложит, но что-то найдет. Кто же в Главриссовхозстрое? Кто-то новый, недавно работает…

Странно: идти искать работу! Ничего в этом особенного нет, но Кондрашову еще не приходилось ходить по отделам кадров, предъявлять документы, ожидать в приемных, рассказывать начальству, кто он и откуда. После института сразу получил направление, потом было передвижение по службе и один перевод в другую организацию.

Мать поставила чай, разлила по чашкам. Села. Намазала на хлеб масло, пододвинула ближе к нему варенье. Спросила — словно так, между прочим, не собираясь спрашивать:

— Ты уже в свое управление не пойдешь?

— Нет, мама.

— И не надо! Сутками там пропадал, передохни. Работа не волк…

Она не хотела, чтобы он молчал:

— Варенье кушай, полезное оно. Может, рюмочку налить, а? Погода-то как раз… И я с тобой выпью. — Встала, принесла графин, налила рюмки. — Давай, Володя, — протянула руку.

Она не пила, изредка лишь отпивала глоток, когда случалось принимать дома гостей. Сегодня выпила всю рюмку, до дна. Долго нюхала хлеб, морщилась, пока отдышалась.

— Провались, кто ее придумал, — отодвинула рюмку. — Пакость, одно слово.

Кондрашов выпил без удовольствия. За компанию, чтобы не обидеть мать. Раньше как-то не замечал ее седых волос, обмякшего лица, опущенных плеч. Может, потому, что она была на десять лет моложе мужа, и этот разрыв в годах сам по себе делал ее более молодой.

— Мой-то, — заговорила она, — к этой дряни в молодости сильно пристрастен был. Редкий день трезвый домой являлся. И слова не скажи! Чуть что, один разговор: кто я, знаешь? Знаю, говорю, рожа ты пьяная, одно слово. А он кричит: буденовец я!.. Был, говорю, буденовец, да весь вышел. Глянь в зеркало, на кого похож! Тебя, говорю, Буденный на пять верст не подпустил бы к себе, знай наперед, что в будущем произойдет. Не за то Буденный воевал, чтобы такие, как ты, зенки наливали каждодневно… Да что говорить, — что воду топором рубить, все она целая. Расшаперит усищи, что кот на морозе…

Есть Кондрашову не хотелось, он без всякого удовольствия жевал хлеб с маслом, запивая чаем. То, что муж ее раньше пил, это он знал давно. К чему она рассказывает?

— В тридцатом году колхоз организовывал, чуть богу душу не отдал. Привезли его, помню, на санях: весь в кровище, бездыханный — кулаки подкараулили. Плечо разрубили топором, ногу переломили, шею порезали. Полгода отхаживала. Поднялся, отошел, ну, думаю, вот-вот, гляди, запьет. Ни-ни! На дух не стал принимать. До сорок второго года, как сына старшего на фронте убили, Петра. Потом на Михаила похоронную получили. Запил отец, сам не свой являлся домой. Над Шурой надышаться не мог, одна она у нас осталась… Ты уж береги ее, Володя, — провела ладонью по мокрой щеке. — Кто знал, что так все произойдет?

Кондрашов молчал. Что он мог ответить? Что всегда будет беречь Сашу? Он любит ее, у них дочь, и, если бы не эта беда, не было бы и разговора о том.

— Отец снова свое запел, мол, зря она вышла за тебя замуж, — доверительно сказала мать.

— Он это и раньше говорил, — ответил Кондрашов.

— Говорил, говорил.

Значит, дома был разговор. Неймется старику. И причина для разговора есть вполне уважительная.

— Ешь, Володя! Или еще выпьешь?

— Не хочу.

— Смотри. А старика не слушай, ему лишь бы все по-своему, как в голову ударит. Всю жизнь такой, как поженились.

— Поздно теперь говорить об этом, — ответил он. — Пятый год живем.

— И не надо говорить, ни к чему, — подтвердила она вставая. — Что есть, то и есть. Дай бог вам вместе жизнь пройти.

Но не ушла. Вздохнула, нерешительно спросила:

— Как ты теперь думаешь, Володя, дальше?

— Не знаю, мама, — признался он.

— Со старой работой уже кончено дело?

Не кончено, а сияли его, выгнали, уволили. Старая работа! Две недели назад ему и в голову не пришло бы, что будет говорить о своей работе, как о чем-то прошлом. Удивительно круто иногда поворачивает жизнь.

— Скоро Саша придет, — собирая со стола, сказала мать. — Наверно, она звонит.

Пошла к телефону. Послушала.

— Володю вам? А кто просит?.. Воронов?

Кондрашов замахал рукой. Мать поняла:

— Нет Володи, ушел куда-то… Саша еще не пришла… Хорошо, хорошо, передам, как только будут дома.

Положила трубку.

— Воронов тебя разыскивает! Сказал, скоро зайдет, в гости к кому-то собирается. И Сашу велел взять с собой.

— К Матейко, — ответил он. — Не хочу я идти.

— И не ходи, — согласилась она. — Пойди лучше погуляй, дождь-то перестал вроде. А придет Воронов, скажу, что ты поздно вернешься.

Мать всегда и во всем была согласна с зятем. Пожалуй, именно ей он больше понравился, а не дочери, когда Кондрашов впервые вошел в их дом. Главное — это мать не скрывала — он не пил. Нравился ей и спокойный характер зятя, нравилось внимание к Саше, к дочери. Когда отец ворчал на Владимира: строит дома, себе не может хорошую квартиру взять; столько