Кенсоринов организовал из ребят ФЗС бригаду в помощь деповским комсомольцам. Для учащихся ФЗС это была уже не только учеба, а непосредственная, живая связь с производством, она накладывала ответственность. В свободное от школы время школьники окружали комсомольцев, помогая им всюду по своим силам.

Гуторович застал около третьего паровоза целый отряд учащихся. В школе был выходной день. Мишка работал по арматуре. Школьники по его указанию чистили отдельные части. Это была несложная, но кропотливая работа, она отнимала много времени. Сам Мишка притирал клапаны инжектора.

— Стариков обгоняем! — встретил Гуторовича Мишка. — Начали сборку на три дня позже, а выпускаем позже только на день. Завтра к вечеру готов будет.

На дальних канавах раздался гудок. Второй, третий. Гуторович расслышал в промежутках громкую ругань.

— Тревога! — тихо сказал Мишка. Лицо его стало неподвижным, глаза напряженно застыли.

Он бросил работу и спрыгнул с паровоза. Гуторович, прыгая через канаву, пронесся на место происшествия. За ним бежали, спотыкаясь, падая, скверно ругаясь, люди.

В окне будки Гуторович увидел красное от негодования, широкое лицо машиниста Шершавина.

— Что случилось? — что есть силы крикнул ему инженер.

— Машину испортили!.. — бешено рявкнул в ответ Шершавин.

Гуторович прыгнул в будку.

Паровоз окружили рабочие. В шуме и гаме ничего нельзя было разобрать. Догадывались, спорили, кричали.

— Товарищи! — крикнул из окна Шершавин. — Я еду к поезду! Через час должен быть на станции. Что они со мной делают?

И он сбежал по боковой площадке паровоза на переднюю.

— Видите? — указал он на раскрытую парораспределительную коробку и вытащил оттуда грязный обносок старой калоши. — В золотники сунули это.

— Ты зачем бузу на все депо поднял? — подступил к нему Гуторович.

— Кто мне за двадцать минут соберет золотники? Что я, буду по канцеляриям ходить два часа? Мне к поезду надо! — кричал, ругаясь, Шершавин.

— Расскажи толком, — останавливали его.

— Прихожу на паровоз. Ремонт сделан? Сделан! Осматриваю, принимаю. Даю ход. Все хорошо. Стал из депо выезжать. Стучит машина. К кругу подъехал. Стучит. Что я, не знаю, почему стучит? Первый день на паровозе?

Красное лицо Шершавина багровело от возмущения.

— Прислушался, — продолжал он. — В чем дело, рабочий класс? Слышу, в золотниках чавкает. С Сенькой, помощником, вскрыли. И вот, — потряс он калошу, — в золотниках торчит. Сеньку за керосином и паклей услал, а сам свистеть. Буду по канцеляриям бродить: исправьте, пожалуйста! Мне к пассажирскому поезду ехать!

Он заботливо, с любовью посмотрел на свой блестящий, высоконогий паровоз серии «С».

— Моя машина ударная! Что сделали!

— Мог бы все депо и не будорожить, — крикнул кто-то, уходя.

— «Не будорожить»?!. — вскричал Шершавин. — Вредительство в депо — не смей об этом сказать?!.

— Да, но ты оторвал от работы людей! — негодуя, набросился на него Гуторович. — Ты мог бы позвать дежурного, меня, наконец. Об этом факте сказать ячейке, месткому, Разве можно замолчать такое дело? В стенновке, на собрании — всюду мы забьем тревогу!

— А я одним махом тревогу задал, — с гордостью произнес Шершавин. — Я ударник и не позволю вставлять палки в колеса.

Гуторович с ненавистью взглянул на машиниста. Он подумал: Шершавин забил тревогу не потому, что этот возмутительный факт говорил о неблагополучии в депо, а потому, что лично столкнулся с задержкой в его работе.

Вызвали бригадира, производившего ремонт на паровозе Шершавина. Он пришел бледный, с трясущимися губами.

— Кто заделывал коробку? — спросил Гуторович.

— Слесарь Панкратов с двумя подручными, — все больше пугаясь, ответил бригадир. — Он домой ушел после смены.

— Панкратов? — крикнул Шершавин. — Я у него раза три не принимал ремонт. Гадко делает. В отместку это! Паскуда!

— Послать бригаду слесарей! — приказал дежурному Гуторович. — Немедленно произвести осмотр и закрыть парораспределительную коробку!

— Успеете к поезду! — успокоил он Шершавина. — А впредь так не поступайте.

— Ну да, стану пятки лизать, когда мне свинью подкладывают! — огрызнулся тот и стал вместе с подошедшим Сенькой Новиковым заправлять паровоз к поезду.

Вызванная дежурным по депо бригада возилась уже над парораспределительной коробкой.

Гуторович ушел к канавам среднего ремонта. Его до крайности взволновал этот случай с калошей. Честно выполняя до дней штурма свою норму: выпускать из ремонта четыре паровоза в месяц, — он ощущал раньше благополучие в депо. Все шло по строго выработанному расписанию. Не было срывов, зато не было и спешки, торопливости, не было обостренных отношений между работавшими. Гуторович не чувствовал в депо и врагов. Но при всем кажущемся благополучии на него надвигалось какое-то тревожное чувство застоя, неподвижности. Недаром он пожаловался Рудному на свою казавшуюся ему ничтожной деятельность. В дни штурма, когда поднялась активность масс, когда кругом сильнее застучали молотки, когда быстрее завертелись станки, когда паровозы освобождались от накипи и грязи, накопившейся за годы, когда, вместе с обновлением машин, обновлялись в трудовом энтузиазме и люди, — тогда заметней зашевелились и враги. Они всегда были рядом, только надо было уметь их видеть. Однажды Вахонен сказал Гуторовичу:

— Люди, не видящие кругом себя классового врага, думают, что он где-то далеко, в соседнем районе, о котором пишут в газетах. «У нас на месте врагов нет» — так думают оппортунисты. Надо видеть и разоблачать врага.

На допросе слесарь Панкратов сознался:

— Ненавижу Шершавина! По злобе на него галошу в золотники сунул.

— Ты понимаешь, что мстишь не Шершавину, а всему рабочему классу? — спросили его.

— Не подумал, — смутился Панкратов. — А машинист этот нас, слесарей, ни во что ставит! — горячо высказался он. — Себя выше всех ставит. Всем только тычет: — я, я!.. Индивидуал он, даром, что ударник!

И Панкратов закрыл глаза рукой, стыдясь своего поступка.

Гуторович присутствовал при дознании. Его поразила уверенность, с какою Панкратов говорил о Шершавине. Гуторович понял, что тревога в депо, вызванная Шершавиным, не говорила в его пользу. Машинист слишком напоминал о себе, выказывая себя «индивидуалом», как определил Панкратов.

4

— Что теперь будет? Что будет? — всхлипывала Капитолина Сергеевна, помогая Герману Тарасовичу складывать вещи.

— Успокойтесь, Капитолина Сергеевна. Акинф Аверьянович докажет свою невиновность — и опять будет рядом с вами, — утешал защитник.

— Вы не верите этому, — безутешно плакала она. — Вы покидаете нас.

— Я давно стремился отсюда уехать. Здоровье не позволяет жить на крайнем севере, — вздохнул он.

— Герман