Ознакомительная версия. Доступно 12 страниц из 66
– Пару дней меня не будет, – сказал он. – Максимум три.
– Куда ты едешь? – спросила Мюс.
– В Питер, – ответил Степа, зная, что лучше говорить правду обо всем, кроме самого главного. – У Простислава доклад в музее сновидений. На тему «И Цзин» и фехтование».
Мюс хмыкнула, но ничего не сказала.
Вечером они пошли ужинать в «Скандинавию». Обычно Мюс одевалась совсем просто, но в этот раз на ней было какое-то удивительное платье, похожее на плащ без рукавов. Оно очень ей шло. Но за ужином Степа заметил на ее лице морщинки, которых не видел раньше. И антенны на ее голове уже не казались такими упругими и длинными, как прежде. Странно, но эти морщинки наполнили его сердце такой нежностью, что он почувствовал на глазах слезы. Чтобы Мюс не увидела их, он взял недокуренную сигару и отправился на балкон.
«Я совсем о ней не думаю, – размышлял он, глядя на людей в камуфляже, суетившихся во дворе. – Бедной девочке уже тридцатник, а кто она? Секретутка-референт. Наверно, ей тяжело. Тем более что второй месяц общаемся исключительно по плану Маршалла… Или третий? Ох… Если все будет нормально… – При мысли о предстоящем деле Степа почувствовал волну липкого страха. – Если все выгорит… Женюсь. Честное слово».
Пронзительный порыв ветра со стороны Кремля бросил пепел с сигары ему в лицо. Степа поежился.
«Заодно и паспорт английский сделаем», – подумал он, пыхнул последний раз дымом и пошел к Мюс, показавшейся в дверном проеме.
Отправив ее с шофером на дачу, он зашел на московскую квартиру. Портфель и камуфляж были уже здесь.
Первым делом Степа включил огромный вентилятор на черной штанге, напротив которого висел в стальном кольце раскрашенный деревянный попугай с распростертыми крыльями.
Попугай вместе с вентилятором были привезены из Санто-Доминго, где он купил их в бутике на главной улице – они располагались на том же расстоянии друг от друга, что и в магазине, в точности воспроизводя поразивший его эффект. У попугая с крыльев свисало множество бамбуковых трещоток, которые начинали раскачиваться, издавая при этом нежный, мелодичный и чуть грустный звук. Душе от этого становилось свободно и прохладно, как стало Степе много лет назад в струе воздуха от могучего винта, когда он вошел в магазин с раскаленной улицы. Ветерок и перестукивание трещоток всегда успокаивали его и, самое главное, каким-то образом наполняли сознанием собственной правоты.
Тщательно приклеив бороду, он посидел в кресле с закрытыми глазами, перебирая приготовления в уме. Клей надо было взять с собой на случай, если бороду придется переклеивать – про это он раньше не подумал.
Надев рясу, он посмотрел на себя в зеркало. Степы там не было. Был священник неопределенного возраста. В его пегой бороде виднелась ранняя седина. Глаза выдавали скорбную сосредоточенность духа.
Священник подумал, что надо бы сразу взять ключи, чтобы не забыть их в пальто. Он шагнул к вешалке, сунул руку в один карман, потом в другой и обнаружил пакет фисташек, которого там не было до похода в «Скандинавию».
– Мюс, – прошептал он и улыбнулся. – Мюс… Это ведь все для тебя. Чтобы я… Чтобы… Жди меня, и я вернусь. Только очень жди…
Надо было спешить – поезд со Сракандаевым отходил с Ленинградского вокзала через час.
Степе достался билет на место 28. Этот номер не значил в его вселенной ничего, но его близость к числу «29» напоминала, какое опасное дело он затеял. Идти приходилось по самому краю пропасти. Но выбора не было. Каждый раз, когда решимость слабела, он шептал:
– Чубайка и Зюзя? Чубайка и Зюзя?
Поднимавшаяся в душе волна ярости заряжала аккумуляторы, и он чувствовал свежую ненависть и силу.
Поезд удивил его своей чистотой (он давно не ездил по железным дорогам). Пока он был единственным пассажиром в купе. Дождавшись, когда проводник проверит билет, он спрятал лингам под рясой и пошел в «театральный вагон». Там было шумно и весело, играла музыка. Степа сразу понял, в каком купе едет Сракандаев – напротив его двери маячил охранник.
Через час, когда Степа вернулся, в вагоне было еще веселее, но охранник стоял все там же. Стало ясно, что в дороге удобного случая не представится.
Зайдя в свое купе, Степа положил лингам в портфель и, чтобы снять стресс, отправился в вагон-ресторан. Выпив две порции виски у стойки, он взял третью, сел за столик и уставился в телевизор под потолком. Шел фильм «Спайдермен». Фирменная запись прерывалась одним и тем же клипом – рекламой банка HSBC с толстым японцем в очках, который, шутливо пуча глаза, противным голосом пел под караоке в токийском баре:
– Спайдермен-спайдермен, ра-ра-ра-ра, спайдермен!
«Все-таки я не самурай, – подумал Степа, чувствуя, как виски растекается по телу. – Самурай бы не нервничал. И елдак бы под рясой не прятал. Он бы ножом все сделал, из любви к искусству. И охранника бы тоже чикнул…»
Некоторое время он думал о японце из клипа, который произвел на него гораздо более сильное впечатление, чем сам фильм, виденный раньше. Показанный японцем трюк был круче цифровых прыжков с крыши на крышу. Всю жизнь вкалывать на бессмысленной работе, сжигая ежесуточные полчаса свободного времени на то, чтобы зайти в караоке-бар, растянуть лицо в добрую улыбку и спеть про «спайдермена», – для этого нужно было такое мистическое бесстрашие, по сравнению с которым все подвиги камикадзе казались детской комнатой. Кто это говорил, что в открытом обществе исчезает героизм? Сорос, что ли? «Наоборот, – подумал Степа, – кроме чистого героизма там вообще ничего не остается».
Когда он вернулся в купе, там сидел попутчик, вошедший на одной из остановок. Это был коротко стриженный молодой человек с лицом, в котором сквозило что-то монголоидное. Одет он был в черное. На столике у окна стояла плоская фляжка водки, бутылка минеральной воды и стакан. Вежливо поздоровавшись со Степой, попутчик кивнул на фляжку:
– Не желаете на сон грядущий?
– Благодарю, – сухо ответил Степа, лег на свое место и мысленно обматерил себя за то, что оставил портфель в пустом купе.
Попутчик вел себя беспокойно. Сначала он принялся ужинать и долго шуршал каким-то свертком, распространявшим по купе запах сырого осеннего леса и подмокших грибов. Выпив водки, он надел наушники, и до Степы сквозь стук колес стали долетать искаженные обрывки музыки.
Проснулся Степа от того, что кто-то трогал его за плечо. В купе было полутемно – горела только тусклая оранжевая лампочка-ночник.
И еще глаза попутчика.
Степа глянул на свой портфель – цел ли. Портфель благополучно висел на крючке в ногах. Он поглядел на столик. Фляжка с водкой была пуста. Сколько прошло времени, он не знал.
– Извините, ради бога, – заговорил попутчик, – вы, наверно, уже спали…
– Признаться, не без того, – ответил Степа. – Чем могу?
– У меня к вам просьба. Но я даже не знаю, как ее высказать, – мне очень неловко.
– Не стесняйтесь, – сказал Степа.
– Так редко случается встретить духовное лицо. Нельзя ли с вами чуть-чуть пообщаться? Мне очень нужно.
– А нельзя подождать до утра? – спросил Степа.
– Но мысли ведь не ждут, – возразил попутчик. – Они, знаете, туда-сюда, туда-сюда, – он показал руками. – Как волны в шторм. А пловец – ты. То есть в смысле я. А вокруг такие скалы, такие рифы… Я уже час на вас гляжу и думаю – позвать на помощь? Будить? Не будить?
В его быстрой жестикуляции было что-то такое, из-за чего Степе не захотелось перечить. Он уже понял, что наряд накладывает на него определенные обязательства, примерно как халат врача или милицейская фуражка. Осторожно переместившись в полусидячее положение, он спросил:
– И что же вас тревожит?
– Я издалека, ладно? Чтоб вы поняли, где меня искать.
– Ладно, – сказал Степа. – Попробуем найти.
– Вот скажите, почему, к примеру, распался и исчез Советский Союз? Как вы думаете?
Степа пожал плечами.
– Промысел божий, – сказал он.
– Да, промысел божий, согласен. Но как он проявился в измерении человеческой души?
Степа снова пожал плечами.
– Не спешите, я попробую ответить. Что делали советские люди? Они строили коммунизм. Сначала казалось, что он наступит после революции. Потом эта дата стала отъезжать все дальше и вскоре стала чем-то вроде горизонта. Сколько к нему ни иди, он все равно там же, где был. И тогда, в качестве последнего рубежа, датой наступления коммунизма был объявлен восьмидесятый год. Мы полетели к нему сквозь космос, под руководством КПСС, с песнями КСП, и, пока хоть осколок этой веры был жив, весь мир дрожал и удивлялся. Но в восьмидесятом году окончательно выяснилось, что вместо коммунизма будет Олимпиада. Все вокруг, как рассказывают современники, еще казалось железным и несокрушимым. Но всего через несколько лет это несокрушимое железо рассыпалось само. Именно потому, что исчез горизонт. Из материи ушел оживлявший ее дух. Стало некуда идти, понимаете?
Ознакомительная версия. Доступно 12 страниц из 66
