Я растоптанная слякоть, которая отказывается таять. Я застрявший на высоком дереве дырявый полупрозрачный пакет.

Я мертвый человеческий макет.

Я пустая упаковка из-под сигарет.

А может, просто дым.

Больше не останусь с ним.

– У меня родился сын! – кричит он вслед. – Даник, у меня родился ребенок. – Я поворачиваюсь. – Твой брат. Господи, у вас один цвет глаз. У тебя есть брат, – напирает он.

– Как его зовут?

– Вячеслав. Слава. Ему восемь месяцев. Я хотел тебе рассказать, но твоя мать…

ЕЛЕНА! ТВОЮ БЫВШУЮ ЖЕНУ! МОЮ МАТЬ! ЗОВУТ ЛЕНА!

Я – лист. Я высох. Меня срывает ветер и несет. Я легкий… высохший… листок. Я свободен. И спокоен.

– …Она подумала, что тебе пока лучше не знать. Но… какой смысл это скрывать. Это же хорошая новость, – то ли утверждает, то ли спрашивает он и смотрит на меня, как будто я сдаю тест на человековость. Не может ведь рождение ребенка быть чем-то плохим? Или может? Или…

В моих ушах звучит страшный голос: «ТОГДА НЕ НАДО БЫЛО ЕГО РОЖАТЬ!» – что-то из прошлого. Что-то из детства. Голос, который я любил, а теперь ненавижу.

– Да, – киваю я. Дети всегда хорошо. А особенно хорошо, когда есть и родители. Вообще прекрасно, если есть оба и в одной квартире.

– Хорошо, – выдыхает учитель, улыбнувшись. Похоже, тест пройден. Он вытирает влажные красные глаза и нос. – Хорошо… Прости, что я так. Огорошил. Я хотел сделать это в удобный момент, а получилось так. Теперь мне гораздо легче. Когда сказал. Приходи завтра утром на «Светлую сторону».

– Это что?

– Это риторический турнир.

– Типа батл?

– Дебаты. Только не как в интернете, где эти татуированные придурки друг друга матом кроют. Я знаю, что ты очень умный. Тебе понравится. Интеллектуальный спор. Приедет команда из Гатчины. Наша тройка против их. Капитан наших – ваша староста Карина, все ребята свои. Придешь поболеть?

Рябцева Карина. Большие круглые глаза, ямочки на щеках, нежные руки. Светлая улыбка.

– Приду.

– Отлично. Завтра в девять, актовый зал. Недавно сделали ремонт. Тебе понравится. Все, молчу.

Я разворачиваюсь и ухожу, оставив на парте у двери его ручку. Я знаю и он знает, что мне от него ничего не надо.

Ни ручки, ни привета.

И под дулом пистолета.

А то, что сломалось, починю сам —

Не настолько туп, чтоб идти по старым путям.

На выходе из колледжа вижу Карину и Джамала на скамейке. Мне хочется подойти к ним, чтобы подойти к ней. Поблагодарить его за учебник, чтобы затем поблагодарить ее за руки. Но я не сделаю этого. Я надеваю капюшон, наушники, но не успеваю включить песню, как слышу сбоку:

– Эй, Савин! – Карина машет мне. Я делаю вид, что не вижу и не слышу. Не потому, что не хочу подходить, но потому, что не знаю, как это сделать нормально. Как будто делаю это каждый день. Слышу свист. Такой громкий, что невозможно игнорировать. Поворачиваюсь. Джамал, вынимая изо рта мизинцы, подзывает меня. Теперь придется идти. Такой свист я бы услышал и из дома.

– Это неважно. Смысл же в том, чтобы победить мозгами, – говорит Карина.

– Я же не предлагаю мухлевать! – бойко отвечает Джамал. – О, вот и он.

– Спасибо за книжку, – говорю ему и, повернувшись к старосте, пытаюсь поблагодарить и ее, но в процессе собирания слов в предложение понимаю, что не могу собрать даже «спасибо, что подержала за руки». Хотя прозвучало бы стремно. Зато мама бы обрадовалась – Данила держался за руки с реальной девушкой.

Я глохну на полпути, ничего ей не говоря.

– Джамик, не надо, – говорит Карина, вставая со скамьи.

– Дмитрий Наумович одобрит!

– Никаких искажателей!

– Тогда крикун! – предлагает он, пропустив ее слова мимо ушей. – Посмотри на Валеру! Я тоже так могу – кричать пять минут.

– Я капитан, и я против. А ты в резерве, мы все сделаем сами. Я же говорю тебе, у меня есть план, хоть Дмитрию Наумовичу он и не понравится.

– Ответственно заявляю, что ты не используешь весь наш потенциал!

– Все, я побежала. Даник, – произносит она мое имя так, как ко мне обращался только учитель, в детстве, когда он еще был моим отцом. Больше никто. – Рада была поболтать!

Она убегает, а мы провожаем ее взглядами.

– Кто, по-твоему, такой искажатель? – задает Джамал неожиданный вопрос, продолжая смотреть вслед Карине. Наверное, со стороны мы выглядим влюбленными в одну девушку дураками.

– А?

– Искажатель – кто это?

– Я не… – пытаюсь я инстинктивно выйти из разговора, но, вспомнив данное маме обещание про общение с ребятами, собираюсь, обдумываю и отвечаю: – Наверное, тот, кто что-то искажает?

– В натуре, ты кэп. Но вообще да. Шаурма ужасная еда. Никакого вкуса. Что думаешь?

– Мне норм, – пожимаю плечами.

– То есть вы хотите сказать, что это нормально: нарушая все санитарные нормы, готовить это «блюдо», – он рисует кавычки в воздухе, – фактически на открытом воздухе, используя непроверенное мясо, а также умудряясь в течение дня толком не мыть свои кухонные приборы, ваш, так сказать, инструментарий, излюбленный мухами и тараканами. Так вы считаете? Кашлять и чихать на это? – напирает он, сдвинув брови.

– Ну… смотря где готовить… – теряюсь я, а затем сдаюсь. – Но я не… не понял.

– Вот, брат, это искажатель, – внезапно он меняется в лице и встает. – Я сделал утверждение. Шаурма – ужасная еда. Ты был против, то есть фактически опроверг мое утверждение, сказав, что она вкусная. Так?

– …Так, – отвечаю я, пытаясь проследить за мыслью. Мы спускаемся по широким и длинным бетонным ступенькам к воротам, у которых дядя Кеша, ковыряясь в носу, топчет асфальт.

– И чтобы в глазах жюри выйти победителем, – он указывает на охранника – тот непонимающе чешет репу, – я должен растоптать твою позицию. Но что бы я ни сказал, ты все равно любишь шаурму. Мне не победить в честном споре.

– И поэтому ты искажаешь наш разговор так, чтобы всем казалось, что я поддерживаю приготовление ее в местах, нарушающих санитарные условия?

– Да! У тебя работает башка! – почти удивляется он. Немудрено. Для всех одногруппников я, наверное, тормоз. – Твое дело – не поддаваться на эти уловки и вернуть меня к реальной сути спора. Это секрет победы над искажателем.

– Понял, – киваю я.

– Раньше участвовал в дебатах?

– Не-а. Это не мое. Я… это… не особо перед людьми. Ну…

– Это мы исправим, брат, – отмахивается он. – Надо просто пробудить в тебе… – он останавливается, задумавшись, а потом подходит