– Не хотелось бы ставить диагноз, основываясь исключительно на сказанном вами сегодня, – говорит Надя, – но, похоже, у вас острое тревожное расстройство. Паника, депрессия и тошнота, испытанные вами, были физическими проявлениями страдания и диссонанса в сознании. Ваше тело пыталось сообщить о проблеме, однако бессвязное поведение Зака вас запутало и заставило думать, будто никакой проблемы не существует, или же она кроется в вас самих, а не в нем. Поэтому вы закрывали глаза на все красноречивые знаки. И вот теперь новые отношения, ссора, доминирующие тенденции Тео – все это вытянуло на поверхность прежние ощущения.

– Значит, у меня аллергия на любовь? – спрашиваю я.

– Я бы выразилась иначе, хотя в каком-то смысле можно сказать и так.

– Отлично!

– Только вы ошиблись насчет эффекта бабочки. Пение в ду́ше, татуировка… не с этого все началось. Корни проблемы уходят гораздо глубже. Думаю, в конце концов вы бы все равно оказались здесь.

Она права. В углах моего захламленного шкафа припрятано еще несколько папок, которые пылятся в кромешной тьме.

– Вы часто говорите о маме, но еще ни разу не упомянули отца, – замечает Надя. Ее голос немного смягчается.

– Тут особенно нечего сказать, – отвечаю я непринужденно. – Он был деспотичным, жестоким алкоголиком, который время от времени побивал маму, превращал нашу жизнь в ад и наконец свалил, когда мне было восемь.

– А вас он когда-нибудь бил?

– Нет, он просто щекотал нас, пока нас не затошнит, подвешивал за лодыжки над лестницей, а иногда обливал холодной водой в кроватях. Так, обычное веселье. Которое не оставляет видимых следов.

Надя выглядит на удивление невозмутимой.

– А Зак?

– Нет. Он часто пинал предметы. И пробивал дыры в стенах. Но ни разу меня не ударил.

Надя кивает. Затем перестает записывать.

– Кто-то из них совершал над вами сексуальное насилие?

Мгновение я молча на нее смотрю. Мне хочется сказать ей правду, но слова застревают в горле. Удается лишь кивнуть. Я тут же отвожу взгляд.

– Оба? – уточняет она.

Я вновь киваю, уставившись в пол.

– До встречи с Тео, – говорю со слезами на глазах, – я не знала, каким должен быть секс.

– Печально слышать. Если вас это утешит, я вас понимаю.

Она действительно понимает. Я вижу это в ее взгляде. Мы как зеркала, молчаливо отражающие печальную правду друг о друге. Наши тихие кивки говорят о многом. Наши беззвучные истории рассказаны.

Надя протягивает мне салфетку и ждет, когда я возьму себя в руки. Затем она делает нечто, в чем, как оказывается, я в этот момент нуждаюсь: благодарит меня за то, что я доверила ей свой секрет, говорит, что мне наверняка было тяжело с ним расстаться, и обещает, что все останется между нами.

– Вы никогда никому не рассказывали? – спрашивает она.

Я вновь лишь киваю.

– Чего вы боитесь?

– Что захотят узнать подробности.

Надя понимает.

– Когда кто-то совершает самоубийство, – продолжаю я, – первым делом все спрашивают, как это произошло. Словно имеет значение, как именно человек покончил с жизнью. Словно знание кровавых подробностей может каким-то образом изменить произошедшее. Я не хочу быть предметом нездорового любопытства. Не хочу, чтобы меня представляли… такой. Чтобы думали обо мне таким образом, обнимая меня или прикасаясь ко мне. Уж лучше пусть не знают. Лучше я сама буду справляться.

Мой голос срывается под тяжестью последних слов. Надя протягивает мне новую салфетку и молча ждет, когда я успокоюсь.

– У вас получится меня исправить? – спрашиваю я наконец.

– Нет, – отвечает она. – Получится у вас.

– Здорово. Прямо как в фильме «Карате-пацан».

– Вы всегда отшучиваетесь от трудных эмоций? – невозмутимо спрашивает Надя.

– Не всегда, – отвечаю я, все еще вытирая глаза. – Иногда я устраиваю небольшие пожары.

Я улыбаюсь. Она не улыбается в ответ.

– Шучу.

– Знаю, – говорит она. – Да, вам может стать лучше. И я готова помочь. Но для этого нужны тяжкий труд и самоотдача. Будет нелегко.

– Легко не бывает.

У нас остается всего пять минут, поэтому Надя предлагает потратить их на то, что поможет мне продержаться до следующего приема. До следующего приема, говорит она, и я вспоминаю сегодняшнее утро, когда наивно полагала, что мне нужен всего один: как те чудаки, которые после первой тренировки в спортзале удивляются, почему не появились мышцы.

Я спрашиваю, сколько приемов мне потребуется. Мне нравится строить планы, стратегию, мне нравится определенность, и я хочу, чтобы Надя точно сказала, когда именно меня вылечат. Разумеется, этого она сказать не может – может сказать только то, что понадобится по меньшей мере несколько месяцев, – поэтому мы назначаем встречу на следующую неделю, и она делает пометку в своем ежедневнике. Затем закрывает блокнот, поднимает взгляд и спрашивает, что меня больше всего беспокоит в данный момент.

Я признаюсь, что мне страшно, как бы произошедшее с Тео не повторилось. Признаюсь, что иногда мной будто управляет кто-то другой – какая-то другая версия меня, возможно, мой страх, и я просто съеживаюсь, образно говоря, на заднем сиденье, наблюдая за тем, как мой страх куда-то меня везет. Я вижу происходящее через ветровое стекло, но не в состоянии ничего сделать. Затем эта «другая я» оглядывается и говорит мне, что так лучше.

– Она говорит, что я сломлена и не способна принимать решения. Говорит, меня нельзя исправить. И я боюсь, что она права.

Надя выдерживает паузу.

– Вы банан? – спрашивает она.

– Простите?

– Вы банан? – повторяет она без колебаний и без намека на улыбку.

– Нет, – отвечаю, – я не банан.

– Верно, – говорит она, – хорошо. Очень хорошо.

Она на мгновение замолкает, словно глубоко задумавшись.

– А если бы вы считали себя бананом? Вы бы стали бананом?

– Нет. Я бы стала человеком, который считает себя бананом.

– Хорошо, приятно знать, – говорит Надя с таким видом, будто я только что ответила на загадку, которая мучила ее целую вечность.

– Не вполне понимаю, к чему вы клоните, – признаюсь я с некоторым раздражением.

– Если бы ваш мозг постоянно говорил вам, довольно громко и настойчиво, что вы банан, стали бы вы тогда бананом?

И вдруг кусочки мозаики складываются, и я с улыбкой отвечаю:

– Нет. Потому что мысли не делают вещи реальными.

Надя одаривает меня веселой улыбкой. На ее щеках вновь появляются ямочки.

– Именно! Итак, отныне, что бы ни говорил вам мозг – что вы бесполезны, сломлены или неизлечимы, – просто выслушайте его и продолжайте заниматься своими делами.

– Хорошо, постараюсь, – отвечаю я, и она провожает меня к выходу.

Стоя на ступеньках снаружи, я подставляю лицо солнцу. Впервые за долгое время мне спокойно.

Мы с Надей будем встречаться почти год; к тому времени