безумное желание разуться и прижаться ногами к чугуну печи. Голова опускается на грудь. Его снова одолевает сон. Он не чувствует ничего, кроме глухой ломоты в костях и жгучего зуда в пятках. Но ведь там, под столом, сидит облезлая собака, к ее хвосту привязана жестянка, собака лижет ему ноги и признательно поглядывает на него печальными глазами изгоя. Он слышит ее чавканье, чувствует прикосновение шершавого языка и хочет нагнуться и отвязать жестянку. Однако, протянув руку, нащупывает обвислые уши Пумы и слышит свирепое рычание. Ее желтые зубы впиваются ему в промерзшие кости. Боль пронзает его до мозга костей. Он яростно пинает собаку в мягкий живот, сдвигая стол с места. Собака тотчас с воем бежит прочь, дребезжа жестянкой. Но на самом деле дребезжит всего-навсего колокольчик над дверью харчевни. Конопатый трясет его за плечо.
— Эй, дядя, вы чего это? Чуть стол не сломали!.. Вот стопка, вы ведь заказывали еще одну… И больше не спите, а то похлебка остынет…
На столе дымится полная тарелка, а в ложке, только что положенной рядом, еще покачивается сухой красный перец. Чуть вздрагивает над дверью колокольчик. В столовую входят двое рабочих, и от их тяжелых шагов дребезжит эмалированная табличка на вытяжной трубе.
— Две похлебки, Искариот, — кричит мальчишке один из них. — И две стопки, чтобы разморозить зубы. Оглох ты, что ли? Да скажи хозяйке, пусть кладет погуще, нефтяники пришли!
— С верхом, — поддакивает паренек. — Разве забыли? «Таких харчей, как в этом зале, вы и дома не едали», — и заливается счастливым смехом.
Добрикэ ест, время от времени поглядывая на вновь прибывших, которые разламывают на куски горбушку черного хлеба. За столом возле самых дверей сидят двое горцев — старик и старуха, — закутанные в мохнатые овчинные тулупы; они поглощают свою похлебку с благоговением, будто святое причастие. Он не помнит, когда эти двое зашли, и удивляется, как это он прослушал звон колокольчика перед их приходом. За цинковой стойкой конопатый что-то пишет. Нефтяники разговаривают не спеша, в промежутках между глотками. Один из них, калека с культей, подвешенной на грязной марле, здоровой рукой расставляет по столу, меж тарелок, пустые рюмки, изображая что-то вроде плана операции.
— Я мало чего успел увидать, — говорит однорукий почти шепотом, — хоть разорвись, и то всюду не поспеть. Но все равно было чему порадоваться. Никакие лекарства дохторов не помогли мне так, как один этот суматошный день с его беготней и криками, поверишь?.. Уж и отвел я душу… Если бы и вторая рука была здоровая, у меня бы еще не один легавый башкой поплатился… Да если б и вы подоспели, ого-го!
Старики, сидевшие у дверей, кончили есть и прячут свои вещи в переметные сумы, сложенные у ножки стола. Старуха, оглядевшись вокруг, как бы смекая, в какой стороне восток, в конце концов крестится на вытяжную трубу.
Добрикэ чувствует себя лучше. Промерзшие кости отогрелись, отошли онемевшие ноги.
Огонь в печи гудит, а конопатый швыряет еще одно полено, которое падает в самое пламя, и вместе с потоком воздуха, ворвавшимся в открытую дверцу, вверх взлетает целый сноп искр. Глядя на огонь, Добрикэ погружается в дрему и видит сладкий сон. Ему снится, будто он идет искать улиток на окраину предместья у железной дороги, что огибает городок. В долине, поросшей кустами дикого абрикоса, полынью, вороньим луком, расплодилось множество белых улиток величиной не больше пуговки, хрупких и почти прозрачных. Он мурлычет им какую-то песенку, и улитки высовывают свои длинные, дрожащие и тонкие, как нитка, рожки с черными точечками наверху; если коснуться их пальцем, рожки тотчас втягиваются обратно под чешуйчатую кожу…
Но кто-то срезал кустарник, и улитки погибли. Вот он бежит по оголенной долине, спасаясь от конского табуна, и высохшие ракушки хрустят под ногами, как тонкие льдинки. Потом он пересекает какую-то речку, где лошади останавливаются на водопой, а он растягивается на песке лицом вверх, засыпает и видит во сне, будто нашел золотую улитку, которую искал в детстве. Он просыпается оттого, что его трясут за плечо, — перед ним стоит парнишка, который сует ему в лицо счет и просит расплатиться. Под суммой две стихотворные строки: «После похлебки и потрохов бог на помощь — и бывай здоров!»
— Эти стихи я сочинил для вас.
Добрикэ треплет его за рыжий вихор и расплачивается.
— Почему тот человек называл тебя «Искариотом»?
— Это значит, будто я Иуда, потому что вписываю его, как святого, в хозяйскую книгу, чтоб потом с него получить… Но он хороший человек.
— Он всегда ест у вас?
— В обед… Иногда и по вечерам, примерно часов в девять… А что?
— Его вы небось кормите в долг…
— А-а, этого да… Для него у нас открыт кредит… Он знакомый хозяина, вместе в армии служили.
Добрикэ поднимается из-за стола и застегивает ватник, собираясь уходить. Смотрит в обледеневшее окно, на полуденный свет короткого зимнего дня, омраченного разыгравшейся вьюгой. Взгляд его затуманивается, и перед ним вновь возникает собака с привязанной к хвосту жестянкой; собака трусит рядом с женщиной, несущей судки, из которых каплет похлебка. Он и впрямь видит ее и удивляется — ведь это та самая собака, которая ему снилась! Он долго смотрит, как она с жадностью слизывает капли щей, как на ее мокрую морду налипает снег; вот она останавливается, пытаясь перегрызть веревку, стянувшую ей хвост, и поспешно бросается вдогонку за женщиной с судками.
Чтобы лучше видеть, он проделывает во льду глазок, прижимая горячую ладонь к замерзшему стеклу. Снова выглядывает на улицу и вздрагивает. Дрожь пронизывает все его существо, и он, сам того не желая, с такой силой наваливается на оконное стекло, что слышит треск. Бешено колотится сердце.
По середине дороги со стороны буровой движутся восемь жандармов с примкнутыми штыками; под командой офицера и в сопровождении человека в штатском они ведут троих рабочих-нефтяников. Один из них, похоже, Архип. Он идет волоча ноги, с потухшим фонарем, прицепленным к карману кожуха, и глядит мимо людей, в пустоту, или внутрь самого себя, погрузившись в собственные мысли… Добрикэ вспоминает лицо на фотографии, виденной утром на стене маленькой комнатушки, пытается сравнить его с обликом человека, шагающего в окружении штыков, но сходство кажется ему очень смутным, неубедительным.
Второй — однорукий, только что сидевший в столовой. Третьего он не знает. Добрикэ прижимается лицом к ледяному стеклу и чувствует, как холодные капли медленно ползут по вискам, по пылающим щекам и стекают на шею, где безостановочно стучит в жилах кровь. Через слезящееся оконце фигуры людей, проходящих по середине улицы,
