– Все будет хорошо, милая, – говорил он. – Все будет нормально. Она это не всерьез.

Детишки, Джой-Рэй и Ричи, вышли из своих комнат и встали в коридоре, наблюдая за родителями, ничуть не удивленные увиденным, а потом развернулись и ушли спать.

В спальне Джой-Рэй проверила вещи на своем комоде, но помада и тушь с него исчезли. Она взглянула на себя в зеркало. Только слабый след красной краски еще оставался на ее губах.

34

Ночью она лежала в спальне с блондином из банка. Дена и Эмма спали в своей комнате над гостиной; из открытого окна пахло весной и свежестью, и Мэри Уэллс с Бобом Джетером тихонько переговаривались в темноте.

– Ты ведь можешь не уходить, – сказала она. – Мне плевать на соседей. Там живут только две старые вдовы. Все равно будут болтать.

– Я лучше пойду, – ответил он.

– Прошу, – настаивала она.

Она лежала на боку, лицом к нему, ее рука на его груди.

– Разве тут плохо? Останься со мной!

– А как же твои дочери?

– Они начинают к тебе привыкать. Ты им уже нравишься.

– Нет, не нравлюсь.

– Почему ты так говоришь?

– Им вовсе нет до меня дела. Да и с чего бы?

– С чего бы? Ты добр к ним.

– Я им не отец.

– Останься, – попросила она. – Хоть ненадолго.

– Не могу.

– Почему?

– Потому.

– Потому что не хочешь?

– Дело не в этом, – возразил он.

Он выскользнул из-под ее руки, отвернулся, встал с кровати и в темноте принялся собирать свою одежду. Двигаясь по комнате, ударился ногой о ножку стула. Выругался.

– Что случилось? – спросила она.

– Ничего.

– Я включу свет.

Она включила прикроватную лампу и смотрела, как он одевается. В отличие от ее мужа, который уехал на Аляску, этот мужчина был очень аккуратен со своей одеждой. Он надел трусы, подтянул резинку на талии, расправил их заднюю часть, надел рубашку и брюки, встал, расставив колени, чтобы штаны не слетели, пока он заправляет в них рубашку, застегнул кожаный ремень с тонкой медной пряжкой, а после сел на кровать, натянул темные носки и ботинки. Его прическа растрепалась, и он встал, согнув колени, перед зеркалом на комоде, причесал аккуратно тонкие светлые волосы, прошелся расческой по усам и бородке. Затем надел пиджак и застегнул манжеты на рубашке.

Она лежала на своей стороне постели, накрытая одеялом, наблюдала за ним. Одно ее плечо оголилось, красиво блестело в мягком свете лампы.

– Поцелуй меня перед уходом, – попросила она.

Он подошел к кровати и поцеловал ее, а потом бесшумно прошел по коридору, через гостиную вышел в ночную прохладу. Она встала, завернувшись в одеяло, прошла за ним, смотрела, как он уезжает по пустой улице, минуя фонарь на углу, выезжает на Мэйн-стрит и исчезает из виду. В свете фонаря деревья отбрасывали тени, похожие на длинных человечков из палочек, а вдоль улицы тянулся ряд безмолвных домов. Она осталась сидеть в темной комнате. Час спустя проснулась замерзшая и вернулась в постель.

С той ночи прошла неделя, а он все не звонил ей, как раньше вечерами. Она ждала до середины следующей недели и позвонила ему сама дважды за один вечер из своей затемненной спальни, но он лишь ответил, что не может говорить, а когда она позвонила второй раз, бросил трубку, едва она назвала его по имени. Наутро она отправилась проведать его в банке.

Его кабинет был в дальнем углу, со стеклянным окном, которое выходило в фойе. Войдя в банк, она увидела, что он сидит за столом и говорит по телефону. Женщина за стойкой у входа спросила, чем ей помочь, но Мэри Уэллс ответила:

– Нет, вы мне не поможете. Я пришла к нему.

Когда он повесил трубку, она вошла в его кабинет, села, словно пришла обсудить кредит или вторую ипотеку.

– Что ты делаешь? – спросил он.

– Пришла тебя проведать.

– Я сейчас занят.

– Я знаю. Но ты не отвечаешь на мои звонки. Мне пришлось прийти. Так ты порвал со мной, верно?

Он взял со стола длинную серебряную ручку, повертел ее в пальцах.

– Порвал, так ведь? Ты должен хотя бы найти в себе смелость признать это.

– Я думаю, нам стоит повременить немного, – произнес он. – Вот и все.

– Повременить, – повторила она. – Какая трусость!

Он уставился на нее, откинулся в кресле.

– Ты очень робкий, верно? – спросила она.

– Нет.

– Да. Да, так и есть. Я теперь понимаю. Ты хочешь развлечься, но боишься сложностей. Ты еще такой малыш!

– Думаю, тебе лучше уйти, – сказал он. – Мне надо работать. Я тебе позвоню.

– Ты мне позвонишь?

– Да.

– Нет, не позвонишь. Ты мне не позвонишь. Думаешь, я настолько глупа? Настолько жалкая?

Она встала.

– И тебе надо работать, верно?

– Ну конечно. Это мой кабинет. Я тут работаю.

– Как любопытно, – проговорила она. – И ты ведь хочешь, чтобы я ушла? Ты хочешь, чтобы я вышла и не устраивала сцен. Так ведь?

Она смотрела на него. Он молчал.

– Ладно, – продолжила она.

Потом склонилась над его столом и смела все бумаги на пол.

Он вскочил и схватил ее за запястье:

– Какого черта ты творишь?

Она выдернула свою руку из его хватки и грохнула телефон на пол.

– Вот что я думаю о тебе и твоей работе! Ты трусишка! Маленький трусливый мальчишка!

– Теперь ты уйдешь?

– Знаешь, думаю, да. Потому как знаешь что? Я порвала с тобой. Я тебя бросаю. На этот раз я! И не звони мне! Как-то ночью тебе будет одиноко, и ты начнешь вспоминать, каково было в постели со мной, как я была ласкова с тобой, и тебе захочется позвонить, спросить, можно ли приехать ненадолго, но не делай этого! Я забуду о тебе к тому времени, о маленьком пугливом трусишке. И я не отвечу на звонок. Я даже не захочу тебя слышать!

Она вышла из его стеклянного кабинета в фойе. Кассиры, посетители в очереди у окошек, женщина за стойкой – все смотрели на нее, а она увидела их и остановилась. Она встала посреди фойе и обратилась к ним:

– Не слишком-то хорошо он трахается! Не знаю, в курсе ли вы. Он был не так уж и хорош в постели. Я заслуживаю лучшего!

Затем она вышла на улицу, села в свою машину и поехала домой.

Но дома она расклеилась. Ее едва хватало на то, чтобы вставать по утрам и готовить дочкам завтрак, провожать их в школу, и она часто залеживалась в постели, пила джин и курила, когда девочки возвращались домой днем. Они приходили в ее комнату, вставали