– Пойдемте, Мария Степановна, – Элеонора предложила ей руку.

Так они и двинулись дальше, будто настоящие подруги, которых у Муры никогда не было. Не было девичьей юности с подружками, прогулок под ручку, легких платьиц и глупого смеха… И легких сладких слез первой любви тоже не было. Сразу боль настоящей потери, которую она ни с кем не могла разделить.

Но что роптать на судьбу, когда это был ее собственный выбор. Всегда ей было интереснее с отцом, чем с девчонками, которых она считала отсталыми дурами с мелкобуржуазными интересами, даже в те дни, когда понятия не имела, как пишется «мелкобуржуазный» и что оно означает. Зато она была занята самым важным делом на свете, борьбой за счастье всего человечества, взрослые доверяли ей свои тайны, тут уж, знаете ли, не до ленточек, альбомчиков и цветочков.

Не было в юности всех этих глупостей, и тогда это казалось совершенно неважным, а теперь не хватает.

– Послушайте, Элеонора Сергеевна, – спросила она тихо, – а вы мне доверяете?

Воинова нахмурилась:

– К чему такой вопрос?

– Я в последнее время лезу в вашу жизнь довольно бесцеремонно, вмешиваюсь в ваши личные с Константином Георгиевичем дела, вот, в провожатые навязываюсь. Со стороны, наверное, выглядит, будто я к вам втираюсь в доверие.

Элеонора только плечами пожала, и они прошагали молча почти целый квартал.

– Не буду скрывать, Мария Степановна, я думала об этом, – наконец сказала Воинова. – Только решила, пусть лучше я вам доверюсь и обманусь, чем наоборот.

– Сейчас такое время, что надо быть очень осторожным.

– Если никому не доверять, зачем вообще жить тогда?

– Скоро все пройдет, – сказала Мура твердо, хотя совсем не была в этом уверена, – все наладится.

– Да, но не все доживут до этого прекрасного момента. Ну вот, Мария Степановна, дошли. Тут есть прекрасный садик с удобными скамеечками, я буду рада, если вы меня там подождете. Только вот не знаю, сколько времени займет процедура…

Мура сказала, что с удовольствием посидит на солнышке, это гораздо лучше, чем томиться в кабинете, а эффективность в принципе одна и та же.

– Подожду, – сказала она, усаживаясь на скамейку и подставляя лицо ласковым солнечным лучам, – позагораю, будто в отпуске.

– Мария Степановна, если я через час не вернусь…

Мура засмеялась:

– За час они только вспомнят, что вы вообще от них хотите, поверьте старой бюрократке. До конца рабочего дня подожду, а там уж буду действовать по обстановке.

Элеонора вдруг крепко пожала ей руку и быстро пошла к темной арке, похожей на распахнутую пасть.

«Как же мы докатились до такого, – вздохнула Мура, – власть народа, власть для народа, а в госучреждения идешь как в последний бой».

Она огляделась. Закрыла глаза, но солнце проникало сквозь тонкую кожу век и не давало задремать. Минут через десять Мура заскучала, поднялась со скамейки и вышла на улицу. Только она приблизилась к дверям прокуратуры, дежурный милиционер посмотрел так выразительно, что Мура скорее отошла к соседнему зданию, где жались несколько женских фигур, бледных, как призраки, и неуместных в ясный солнечный день.

Если она будет прогуливаться перед прокуратурой, то милиционер ее арестует, а если отойдет далеко, то разминется с Элеонорой. Пришлось вернуться в садик. Скамейка была уже занята пожилыми дамами в ажурных соломенных шляпках, и Муре показалось неловко нарушать их тет-а-тет.

Она подошла к горячей от солнца железной двери в подвал и стрельнула папироску у курившего там человека, одетого как бурлак со знаменитой картины.

Почему-то вздохнув, он угостил ее и поднес спичку, на которой в лучах солнца совершенно не было видно огонька, так что сразу и не поймешь, почему папироса разгорелась. Руки у него были красные, одутловатые, с черными ногтями. Грязь въелась так глубоко, что стала уже и не грязью вовсе. Муре захотелось посмотреть на его ладонь, на мозоли, которые уже никогда не пройдут. «Семнадцать лет советской власти, а у рабочего человека все еще такие руки, – вздохнула она, – разбитые, раздавленные тяжелым трудом. Что он может этими руками, что ими чувствует? Хочется ли вообще кого-то приласкать такой рукой? Как вообще возьмешь на руки новорожденного сына, когда знаешь, что у тебя пальцы как терка?»

Человек еще раз вздохнул и вернулся в подвал. Дверь за ним тяжело ухнула.

Мура затянулась, чувствуя, как от крепкого табака закружилась голова. Или это не от табака, а оттого, что она снова подумала о Гуревиче и их поцелуе?

Эти воспоминания приходили внезапно и били под дых, так что у Муры подгибались ноги.

С того вечера им ни разу не удалось поговорить наедине, и не случайно. Мура теперь не засиживалась, уходила со службы минута в минуту, вместе с секретаршей, чтобы Гуревич не мог поймать ее в кабинете одну.

Когда они сталкивались в коридоре, темное иконописное лицо Лазаря Ароновича вспыхивало радостью, он останавливался, а Мура, наоборот, ускоряла шаг, невнятно ответив на его приветствие, и сжимала кулаки, чтобы не обернуться.

Мура знала, что им нельзя было целоваться. Запрещено со всех сторон. Она замужем, и этого аргумента абсолютно достаточно, чтобы не сближаться с посторонними мужчинами. Это табу для любой уважающей себя жены.

Не о чем больше думать, но ведь есть и еще один запрет. Она – руководящий работник, секретарь партийной организации, ей нельзя крутить романы с сотрудниками. Даже если бы она была свободная женщина, все равно нельзя. Это противоречит коммунистической морали и вообще некрасиво.

И все же несмотря на двойной запрет Мура знала, что, если Гуревич снова поцелует ее, она не сможет сопротивляться.

«Как оголенный провод, – мрачно думала она, затягиваясь горькой папиросой, – как нам рассказывали на занятиях по технике безопасности. Если схватился за провод, то отпустить уже не сможешь, и тот, кто придет тебя спасать, тоже к тебе приклеится. Магнитное поле или что-то в этом духе. Надо брать палку или надевать резиновые сапоги, а голыми руками ничего не выйдет. Просто нельзя оставаться с Гуревичем наедине никогда и ни при каких обстоятельствах, и очень быстро он сам все забудет. А может, и уже забыл, а все его томные взгляды мне просто мерещатся. Скорее всего, так. Я вижу любовные страдания, а он думает, где взять хороший нож для удаления катаракты. Может, он вообще пьян был тогда. А что? Устал до полусмерти в операционной, потом накатили с Воиновым по рюмке коньяка, вот и расслабился, позволил себе. Потом пошел домой, выспался, отдохнул и успокоился.