– Пожалуй, для Конрада я что-то вроде рабочего сцены, меняющего декорации, – заключила она. – Ему нравится затейливый реквизит и его разнообразие. Я стараюсь обеспечить ему и то и другое.

– Уверен, у тебя прекрасно получается все, чем ты занимаешься, – откликнулся он, и они уставились друг на друга поверх столика, разделенные целым миром. Так или иначе я могу расстаться с ним, думала она; это будет совсем нетрудно, и через много лет можно с удивлением и удовольствием вспоминать случившееся. У нас нет ничего общего, думала она, и, если мы сейчас двинемся в путь, я вернусь еще до того, как дети лягут спать.

Они заплатили за вино, оно было выпито; оба поднялись, чтобы уйти.

– Давай вернемся этой дорогой, – предложил он.

В конце террасы они нашли узкую арку – вход в крытый проулок. Там было совсем темно, она оступилась на неровном камне. Выбросив вперед руку, он поддержал ее за локоть, и его пальцы ощущались как давнее воспоминание, пока он не спросил:

– Так я увижусь с тобой в Лондоне?

Ее ослепила вспышка сияющего настоящего, она опомнилась и при этом свете, благодаря которому стала самой собой, вновь довольно отчетливо увидела его – его, себя и больше ничего.

Не отвечая, она обернулась к нему и поцеловала со всем буйством их жизни, внезапно возвращенным ей.

– Все еще хочешь вернуться сегодня?

– Мне надо.

В молчании они дошли до машины.

Почти до самой виллы ехали молча. Потом она сказала:

– Ну, не глупо ли – высаживать тебя здесь? Как ты доберешься отсюда обратно, это же даже не главное шоссе.

– Я где-нибудь перекушу и осмотрюсь. Поймаю какой-нибудь грузовик сегодня или завтра рано утром.

– Но, чтобы поймать грузовик, тебе придется дойти пешком до развилки.

– Не волнуйся за меня, в таких делах у меня большой опыт.

Она остановила машину.

– Ты поедешь ночью или завтра утром?

– Как получится. Да ты за меня не волнуйся, – повторил он.

Ей очень надо было узнать, уедет он из Сен-Тропе этой ночью или следующим утром, но она, понимая, что такую потребность ему не объяснить, смирилась с крайним дискомфортом неопределенности.

– Я и не волнуюсь, – сказала она.

Он вышел и с естественной непринужденной грацией взял ее сначала за одну руку, затем за другую и поцеловал их. Этот жест вдруг напомнил ей одного грузчика с Темзы, который, стоя на корме своей лодки и плывя по реке с помощью единственного весла, взглянул на нее снизу вверх как раз в тот момент, когда собрался проплыть под мостом, с которого она смотрела, и с неподражаемой галантностью, точно рассчитав время, сорвал с головы большую черную шляпу, взмахнул ею и поклонился.

И вот теперь – Томпсон.

Он сказал:

– До свидания, и спасибо тебе.

– Тебе спасибо, – ответила она, – за то, что был со мной.

Его ответ получился неожиданно светским:

– Это удовольствие я надеюсь вновь изведать в Лондоне. – Он слегка пожал ее руку. – Всех благ тебе. Я пошел.

Она не стала провожать его взглядом. Свой уход он продумал слишком хорошо, чтобы тот не вызвал ничего, кроме горестного переключения сердца обратно на нейтральную передачу, пустоты перед мысленным взором и постепенного выветривания недавнего воодушевления.

После остановки машина с трудом вытянула подъем в гору.

* * *

Лейла сказала, что выглядит она просто замечательно. Дон Толбэт посмотрел на нее с любопытством, но промолчал.

– Вы рады, что я вернулась? – спросила она у детей, уловила в своем голосе попытку добиться их одобрения, и Дейрдре, кинувшись к ней на шею, закричала:

– Да, я рада! Я! Я! Милая, милая мамочка, как же ты долго, я рада, я!

Но Джулиан, разыскивая на постели затерявшуюся деталь от конструктора, ограничился кратким:

– Я же знал, что ты вернешься.

5

Всю суматошную и непростую неделю, проведенную в Париже, Флеминг честно старался избавиться от влечения к Имоджен Стэнфорд. Он испробовал все привычные методы, но они оказались на редкость безуспешными. Старался не думать о ней и обнаруживал, что это также немыслимо трудно, как новичку – полностью очистить разум. Призвал на помощь насыщенную программу интеллектуальных увеселений, но всякий раз, когда уже считал, что благополучно отвлекся, какая-нибудь досадно неуместная мысль о ней возникала в голове, а когда, как часто бывало, отвлечься не удавалось, он так или иначе думал о ней. Пытался анализировать свои чувства к ней вплоть до полной их ликвидации, но этот анализ, нечестный и оберегающий его предмет, ничего ему не дал. Пробовал исчерпать мысли о ней, намеренно думая лишь о ней одной на протяжении часа. Отчаявшись, он выбрал привлекательную противоположность ей, но обнаружил, причем недостаточно скоро, чтобы избежать изрядного конфуза, что не питает к ней ни малейшего влечения. После этого эксперимента, дорогостоящего и унизительного, он сдался и вернулся в Лондон.

В самолете он усугубил свое поражение размышлениями о том, как она юна – всего двадцать, а юность умеет приспосабливаться; как непохожа на других молодых женщин, ведь ей приходится думать о карьере (она училась живописи), следовательно, ее одержимость им маловероятна; о том, что так или иначе девушкам льстит внимание любого представительного мужчины значительно старше их, увлеченного ими. Ее тщеславие потешили и утолили, ее сердце осталось незадетым: потому что он всегда был честным с ней – подразумевая под этим правило всегда говорить ей только ту правду, которую, по его мнению, она могла воспринять, – и потому что он уже многому научил ее. Миновала пора, когда она довольствовалась одними только пышными сборчатыми юбками и скверно сидящими брюками; улетучилось ее пристрастие к сладкому белому вину, сандалиям и нелепым духам с запахом почти увядших цветов; пропала ее склонность терять или забывать номера телефонов, чековые книжки, ключи и зажженные сигареты, а также ее опасные привычки – беспристрастная правдивость, систематическая неаккуратность и полное непонимание собственной красоты. Но, едва в голове мелькнуло последнее слово, ему стало стыдно думать о ней с такой дьявольской избирательностью.

Все эти ее стороны, как он знал, были истинны и абсурдны, потому что могли с легкостью относиться к любой другой двадцатилетней девушке, но вместе с тем он понимал с уверенностью, порожденной опытом и увлечением, что она ни в коем случае не является любой девушкой двадцати лет от роду. Помимо невероятной, ослепительной внешности ей было присуще внутреннее качество некоего прекрасного создания. Она обладала не просто умением