Пока девушка убирала с пола потёки воды, старуха, критически перебрав выложенную Машей одежонку из скудных запасов, выбрала единственное платье из крепдешина. Знала, что Настя любила его и очень берегла.

— Вот и обрядили, — выдохнув облегчённо, скоро горестно проговорила: — Придумать бы ещё, в чём хоронить и как…

— Я сёдня у дядьки Коли, — прилетело из закута от подростка, — новый гроб видел.

— Откуда у него? — недоверчиво спросила Маша. — Не ошибся?

— Не обшибся, — заступилась тётка Сошка. — Сказывали тут, что Кузьмич гробы стал ладить.

— Давай-ка, Васька, бегом к нему, — умоляюще простонала старшая сестра.

— Не схватили бы его! — испуганно вырвалось у старухи. — Ноча же. Носа казать нельзя.

— А ты, Васька, деревню украдкой обойди, — хотя Маша понимала опасность, отступить не могла и наставительно добавила: — Потом напрямик по полю побеги.

Подросток перечить старшей сестре не стал, но возбуждённо бросил:

— Вдруг у него опять цельная изба пьяных полицаев набита?

— Переждёшь ночь в стайке, — наставительно подсказала Маша, припоминая горький месячный опыт свой.

Потемневшая улица полностью опустела, затаившись в напряжённом безмолвии. Давно уже и брехать некому было в ночи: всех собак повывели, согласившись втихомолку с тем, что кто-то поел бедных.

От сгоревшего дотла дома Малашенкова остались слабо тлеющие головешки.

Рядом, на помосте с виселицей, ветер раскачивал тела двух несчастных: молодого Малашенкова и грузина, которого повесили уже мёртвого, однако фанерку с угрожающей надписью «Партизан!» прицепить не забыли.

Обойти пожарище не получалось, и Вася, с трудом превозмогая в себе непреоборимые чувства и страха, и ненависти, пробежал мимо, надеясь, что не поймают за нарушение комендантского часа.

Деревня уже год была приучена жить по заведённому строгому распорядку.

Выбирая по возможности затень, миновал украдкой деревню и выскочил за околицу, где заполонившая землю ночь была более глубока и глуха.

И полетел. Полетел мальчишка сквозь долгую ночь, огибая из осторожности торную дорогу, напрямик по заснеженному полю, освещённому неверным светом печально побледневшей осколочной луны.

Подросток, часто спотыкаясь и глотая душившие его слёзы, отчётливо улавливал стук тоскующего сердца, готового вот-вот разорваться.

В стороне по дороге галопом проскакало несколько полицаев. Сворот к деревне они минули и помчались дальше.

Вскоре вслед за колеблющимся гулом появилась колонна. Урча и рыхля снег тяжёлыми колёсами, стремительно проехало несколько бронетранспортёров и крытых машин с солдатами.

От внезапно нахлынувшего страха, а скорее, чтобы не увидели одинокого путника на слабо освещённом поле, подросток зарылся в снег.

И никто, и ничто не потревожило больше ночной пугающей тишины.

Вася был не робкого десятка, но сейчас, окончательно ослабши за последние бессонные сутки, когда, подламываясь в коленках, шатались отяжелевшие в дороге ноги, он почувствовал, как нечто стронулось в его нехитрой душе, — и ночной мир пугающе преобразился.

И бледное сияние потухшей луны больше не освещало даже слабо ближнюю округу, а там, где округа дальняя, окончательно утонувшая в чёрном месиве, пугали ледяные бороды на стылых деревьях, вытянувшихся стеной вдоль утоптанной широкой тропы к дому дядьки Коли.

И всё же добрёл. Поседевшая берёза у избы подсказала, что на месте. Взбежал на крыльцо. Потянул запертую снаружи дверь, — и это уже обрадовало, потому как невольно боялся, что хозяина может не быть.

Дверь широко распахнулась ещё до того, как он робко постучал.

— Васька? Что случилось? — испуганно спросил старик, обнаружив на пороге понурого и бледного мальчишку.

— Мамка умерла, — и подросток, которого хозяин ввёл в дом, внезапно разрыдался. Сквозь слёзы с трудом прорывалось маловразумительное: — Убегу, похороним мамку, и убегу… Вон Серёга был с дядькой Сашкой, он же ровня мне… Может, токо на год старшей. А уже в партизанах…

— Какие партизаны? — строго спросил рыдающего мальчишку дядя Коля пытливым тоном. — Где ты партизан видел? Я вот в лесу живу и то их не видел.

И Васятка захлебнулся. Он испуганно замолчал.

— Рассказывай дальше! — старик требовательно просил продолжения. — И Серёгу как знаешь?

Вопрос о Петрухе-Серёге неожиданно расслабил:

— Убежал к какому-то Сидору.

— Так, так… Надо же, как интересно, — Дядя Коля пристально смотрел на неожиданного гостя. — К Сидору, говоришь, побежал? Откуда узнал? — явно растревоженный чем-то старик продолжил настойчиво расспрашивать.

И, подбирая с усилием слова, Вася рассказывал о случившемся в известных и понятных ему подробностях.

— Сгубил, дурак, и себя, и семью, — кратко бросал время от времени озабоченно в угадываемом раздражении и недовольстве старик. — И людей подставил, много людей подставил. Как есть дурак.

Подросток отлично понял, что сказано было в адрес младшего Малашенкова, но согласиться с таким определением партизана не мог.

— Ну дурак, вот дурак… — это уже было в адрес Тыркова, когда подросток поведал о походе Терентия к Малашенковым. И о слепой лошади, которую с телом последнего отправил прошлой ночью в самостоятельный путь.

Только и в этом случае Вася не мог согласиться с дедом.

— Так кто дурак-то? — спросил он возбуждённо.

— Так оба дураки и будут, — горестно выдохнул дядя Коля. — Эх, жизня, жизня. Запомни, Васька, — и, неожиданно смахнув случайную слезу, печально сказал: — Нельзя свою правду выше общей ставить. Ни к чему хорошему это никогда не приводило и не приведёт.

Подросток не всё понял из того, что было сказано. Его сердцу было понятно только то, что ему было точно жалко и дядьку Сашко, и полицая Тыркова, — и что в этом он никогда не сознается.

— Грузина, говоришь, мёртвого повесили?

В ответ Вася согласно кивнул.

— Жалко Георгия, весёлый был, заводной, — выдохнул старик сочувственно и тем удивил насторожённого подростка. — Не замёрз? — спросил дед мальчишку, скукожившегося на лавке. — Стыло в избе. Сутки не топлено. Ходил капканы на зайца проверять, — пояснил вроде как своё отсутствие хозяин, однако Вася, верно догадавшись о старике, уважительно в это не поверил, а тот выдал осторожно: — Тут люди сказывали, что голодные волки лошадь задрали. Не Дуська ли была?

— Когда? — встрепенулся перепуганный мальчишка.

Старик ответил не сразу. Задумался.

— Нет, похоже, нет, то было неделей раньше, — успокоил подростка, а сам, глубоко задумавшись, бросил как будто в сторону: — Вот и объяснение тому, что немцы леса шерстить стали, — и он сунул в руку гостю краюху хлеба: — На пожуй.

Позабытому напрочь хлебному запаху и вкусу мальчишка несказанно обрадовался. Отколупывая по маленькой крошке, он бережно отправлял её в рот, однако тему порывисто продолжил:

— Я всё равно убегу к ним.

— И далеко ты собрался бежать? — иронично отозвался дед, затепливший огонь в печи.

— К партизанам! — вызывающе ответил. — Тому Серёге можно, а мне нет?

— У того Серёги нет никого.

— Как это? —