Но доктор Хабиб не сдавался. На следующий день его вывеска была на целый метр длиннее табло доктора Махбуба, и к написанному ранее прибавилось: «Радикальное излечение гонореи, острого и хронического сифилиса. Обрезание мальчиков по американскому методу. Прием с 7 до 13 и с 16 до 22 часов».

Разумеется, доктор Махбуб не остался в долгу, и вскоре на дверях его кабинета можно было прочитать, что он сверх всего прочего выпускник Гарвардского университета (США), ассистент знаменитого хирурга Враттона и помощник главного врача поликлиники при Пенсильванском университете.

Доктор Хабиб нанес ответный удар. Он вывесил щит размером шесть на четыре метра, и мы узнали, что доктор – «выпускник Кембриджского университета, сотрудник известного английского профессора Эдварда и помощник главного врача клиники при Сорбонне (Париж). Прием ежедневно с 6 до 14 и с 15 до 23 часов».

Как нарочно, в эти самые дни я сильно простудился. Похоже было на воспаление легких, и следовало обратиться к врачу. Но к которому из двух?

Посоветовавшись с родными и друзьями, я решил довериться новому доктору.

Рано утром, еле передвигая ноги, я доплелся до кабинета доктора Махбуба. Мне, несчастному, и в голову не приходило, что доктор Хабиб, притаившись за занавеской, следит за каждым моим шагом.

После осмотра доктор Махбуб выписал мне рецепт. Уплатив ему два тумана, я отправился домой. (Следует заметить, что, до того как доктор Махбуб открыл кабинет в нашем квартале, визит к доктору Хабибу стоил пять туманов. Но по мере увеличения размера вывесок стоимость визитов к обоим врачам постепенно падала, пока наконец не был установлен общий тариф – два тумана.)

Едва я вышел от доктора Махбуба, как передо мной словно из-под земли вырос доктор Хабиб.

– Что, прихворнули? – спросил он елейным голосом.

– Да так, немножко нездоровится, господин доктор, – смущенно залепетал я.

Доктор ловким движением выдернул из моего кулака рецепт, с саркастической усмешкой взглянул на него, разорвал в клочки и швырнул в канаву. Затем схватил меня за руку и с силой потащил к своим дверям. Я обреченно последовал за ним.

– Почему никто не скажет этому коновалу, что воспаление легких не лечат микстурой от кашля?! – прорычал он и, набросав новый рецепт, протянул его мне. – На, возьми! За визит можешь ничего не платить! Примешь это лекарство и если через сутки не почувствуешь себя здоровым, я снимаю вывеску! Всё!

Я взял рецепт, попрощался с доктором Хабибом и стал спускаться по лестнице. Но не успел я переступить порог его дома, как заметил на противоположной стороне улицы доктора Махбуба, явно поджидавшего меня. В мгновение ока он очутился рядом, и не успел я опомниться, как рецепт доктора Хабиба был у него в руках.

– Так… А куда же девался мой рецепт? Как это прикажете понимать?

– К…к…клянусь Ал…л…лахом, ваш рецепт здесь, в другом кармане, – дрожа от страха, пробормотал я. – Я это… это рецепт для нашей прислуги, которая страдает язвой двенадцатиперстной кишки!

– Не ври, несчастный! – завопил он и потащил меня в свой кабинет. Там он вручил мне новый рецепт и вернул те два тумана, которые я заплатил ему за визит.

На улице меня уже встречал доктор Хабиб.

– Я не допущу, чтобы так нахально переманивали моих клиентов! – крикнул он. – Этот болван не представляет, наверное, с кем имеет дело! Пойдем за мной!

Сопротивляться было бессмысленно. Я еле дышал, жар, ломота в костях, испуг и беготня по лестницам совсем доконали меня. Молниеносно выписав еще один рецепт, Хабиб протянул его мне… вместе с десятью туманами.

– Вот тебе деньги на лекарство!

Взяв рецепт и десять туманов, я, шатаясь от слабости, спустился вниз, но – о ужас! – выйдя из дверей, нос к носу столкнулся с доктором Махбубом. Прежде чем он успел накинуться на меня, я протянул ему рецепт:

– На, бери и рви в клочья! Но учти, что меньше чем на двенадцать туманов я не согласен! Доктор Хабиб дал мне десять!

– Я не позволю дурачить своих пациентов! – прошипел доктор Махбуб. – Я поклялся жизнью, что буду всеми силами бороться за спасение каждого своего больного! Пойдем, я напишу тебе другой рецепт!

Как покорного барашка, он потянул меня за собой и вместе с новым рецептом вручил мне ассигнацию в двадцать туманов.

Хм, дела мои пошли неплохо! Присовокупив двадцать туманов к прежним десяти, я уже гораздо бодрее спустился вниз. Как я и думал, доктор Хабиб ждал меня посредине улицы. В руках он держал новый рецепт. Но не успел я еще положить его рецепт в карман, как доктор Махбуб, словно ястреб, налетел на меня. Бросив полный ненависти взгляд на доктора Хлбиба, он разорвал его рецепт и сунул мне два новых.

– Ну что еще? – подбоченясь, обратился он к доктору Хабибу.

Тот, недолго думая, мгновенно составил три рецепта. Имея уже некоторый опыт в этом деле, я передал два рецепта доктора Махбуба доктору Хабибу, а сам влял три его новых.

Доктор Махбуб попытался было выхватить у меня рецепты, но доктор Хабиб ударил его по руке. Ответом была пощечина. Она еще звенела в воздухе, когда доктор Хабиб хватил доктора Махбуба кулаком по челюсти. Началась настоящая потасовка.

В этой схватке здорово пострадал и я, когда пытался разнять дерущихся. Из каждых трех ударов два доставались мне!

Наконец подоспела полиция. С превеликим трудом нас растащили и доставили в участок, где и завели на каждого солидное дело. (Судебная волокита тянется и по сю пору.)

С того дня в нашем квартале никто не болел. Впрочем, может, и болел, но обращаться к врачу не решался. Все знали, что с самого утра доктор Хабиб из окна своего кабинета следит в оба за доктором Махбубом, а тот в свою очередь не спускает глаз с дверей коллеги.

Злоключения Боруджали

Наш город разделен на семь районов, в каждом – свое муниципальное управление. И председатели их в целях быстрейшего прохождения дел все вопросы решают самостоятельно.

…Как-то утром Боруджали, бакалейщик первого района, купил по поручению жены у мясника Машади Аббаса пять сиров[2] мяса, завязал его в клетчатый йездский[3] платок и отправился домой. Поскольку он сам уже не первый год держал бакалейную лавку и, стало быть, наловчился на глазок прикидывать вес товара, он сразу же заподозрил, что его надули. Как ни пытался он внушить себе, что его обвесить не могли, что любой, самый жуликоватый лавочник не станет обманывать своего собрата, он не мог отделаться от